Каждый звук — кашель за стеной, скрип половицы в коридоре, звон ложки в стакане — был не просто звуком, а знаком, сообщением в сложной системе взаимной ненависти и подозрительности. Никитин двигался в этой системе, как сапер по минному полю. Он больше не искал одну простую истину, он понимал, что имеет дело с хитросплетением лжи, где каждая нить была пропитана своей собственной болью и своим собственным ядом.

Его тактика изменилась. Он решил не выкорчевывать ложь, а столкнуть две ее самые мощные ипостаси — аристократическое отчаяние Капитолины и отчаянную хитрость Симы.

Удобный момент представился на следующее утро. Кухня, как всегда, была нейтральной территорией, местом для коротких и язвительных бесед. Никитин вошел, когда Сима, напевая себе под нос, ставила на плиту кофейник. Она была свежа, аккуратна, от нее пахло цветочным мылом и какими-то едва уловимыми духами. Она улыбнулась Никитину своей обычной, обезоруживающей улыбкой, словно и не было между ними ни его пьяного визита, ни ее исповеди.

— Доброе утро, Аркадий Петрович, — проворковала она. — Кофе сварить на двоих?

Никитин кивнул и прислонился к дверному косяку, наблюдая за женщиной. Он дождался, пока ароматный пар не поднимется над джезвой, и когда она потянулась за чашками, произнес как бы между делом:

— Представляешь, Сима, какая у нас почтальонша наблюдательная. Разговорился я с ней вчера. Помнит всё до мелочей.

Сима, державшая в руках две чашки, на мгновение застыла, но тут же овладела собой.

— Да что ты говоришь! — она повернулась к нему, и в ее глазах было лишь вежливое любопытство. — Старая закалка, наверное.

— Наверное, — согласился Никитин, не отводя взгляда. — Говорит, хорошо помнит женщину, которая на лестнице в тени стояла, когда она почту разносила… Смешно так выразилась: «Будто сова в дупле затаилась. Всё видит».

Он не стал ждать ответа и заметил, как на долю секунды дрогнула ее рука с чашкой, как улыбка стала чуть более натянутой. Развернулся и вышел, оставив Симу наедине с последней фразой, с образом совы. Днем он застал Симу и Осокина в коридоре. Валик что-то оживленно рассказывал Симе, она слушала его со снисходительной улыбкой, как королева слушает придворного шута.

Никитин прошел мимо, потом остановился, словно что-то вспомнив.

— Кстати, Осокин, — сказал он, обращаясь к Валику. — Серафиме очень к лицу французская губная помада, которую вы ей подарили. Красивая вещь. Редкая. Где взяли, если не секрет?

Осокин, застигнутый врасплох, растерянно развел руками.

— Купил, — заученным тоном произнес он. — На рынке.

— Все на том же Савеловском, надо полагать? У тех самых барыг, которые и билеты перепродают? — предположил Никитин, впрочем, не нуждаясь в подтверждении своих слов.

Валик почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он молчал, еще не понимая, куда клонит следователь.

— Вот видишь, какая интересная история получается, — продолжил Никитин все тем же спокойным, почти дружелюбным тоном. — Ты ведь, когда покупал, прекрасно понимал, что эта помада не в Мосторге произведена. Понимал, что вещь «левая». Контрабандная, ворованная — неважно. Но ты ее купил. А потом передал дальше. То есть ты не просто случайный прохожий, которому что-то всучили. Ты стал частью преступной цепочки. Одно звено привезло, другое продало, а ты, Валик, помог это все сбыть. Получается, ты уже не просто мелкий спекулянт. Ты самый настоящий соучастник.

Последнее слово он произнес без нажима, но для Осокина оно прозвучало громче выстрела. В одну секунду мир перевернулся. Сима с ее мелким шантажом, ее угрозы рассказать про билеты — все это стало детским лепетом по сравнению с тем, что ему только что предъявил следователь. Контрабанда, сбыт, преступная схема… Он смотрел на спокойное лицо Никитина и понимал, что этот человек гораздо опаснее Симы.

Серафима в этот момент тоже поняла, что власть над Осокиным развеялась как дым. Страх охватил и ее. Она вдруг осознала, что из хозяйки положения превратилась в очередное звено этой самой цепочки. Приобретатель вещей, добытых заведомо преступным путем. И она тут же, с панической поспешностью, начала рвать эту связь.

— Я не знала! — выпалила она, отступая на шаг от Осокина. — Я думала, это из магазина! Я не знала, что оно контрабандное! Аркадий Петрович, я все верну! Сейчас же! Мне чужого не надо!

Она смотрела на Никитина испуганными, честными глазами, мгновенно превратившись из хищницы в невинную жертву обмана.

— Одобряю твое решение, — усмехнулся Никитин. — Но это не ко мне.

Снял с вешалки свое пальто и, застегиваясь на ходу, вышел из квартиры.

* * *

Центральный телефонный узел гудел и мерцал сотнями мигающих огоньков. Длинные ряды коммутаторов тянулись через весь зал. Десятки женщин в одинаковых синих халатах сидели перед ними, с невероятной скоростью втыкая и вынимая штекеры, соединяя невидимыми нитями голоса и судьбы по всему огромному городу. Воздух был наэлектризован, он вибрировал от тихого стрекота реле и тысяч беззвучных, проносящихся сквозь провода слов.

Начальница узла, Анна Григорьевна, миловидная женщина с туго стянутыми на затылке седыми волосами, приняла Никитина в своем маленьком кабинете.

— Серафима? — она чуть приподняла выщипанные брови, услышав имя. — Работает у нас третий год. Могу сказать о ней только хорошее.

Она говорила ровным, хорошо поставленным голосом, привыкшим отдавать распоряжения.

— Исполнительная, вежливая, очень аккуратная. Голос для нашей работы подходящий, речь разборчивая. От абонентов ни одной жалобы, от коллектива — тоже. Обязанности свои знает, в чужие дела не лезет. Что конкретно вас интересует, товарищ следователь?

«В чужие дела не лезет», — мысленно повторил Никитин, глядя на эту женщину, олицетворявшую порядок и дисциплину, и понимал, что Сима умела носить нужные маски.

— Меня интересуют не жалобы, Анна Григорьевна. Меня интересуют технические журналы. В рамках официального расследования необходимо проверить служебные логи за последний месяц.

Начальница стала водить зрачками из стороны в сторону, словно следила за бегающим по столу жучком.

— Это служебная информация.

— У меня есть соответствующее предписание, — ответил Никитин.

Анна Григорьевна поджала губы, но спорить не стала. Она достала из сейфа толстую прошнурованную книгу.

— Недавно у нас была внутренняя проверка, ревизия. Вот акт. Можете ознакомиться.

Она протянула ему несколько сшитых листов. Никитин пробежал глазами по строчкам. Все было чисто, за исключением одного абзаца в конце. Там было именно то, что он и ожидал найти. Проверка выявила несколько коротких, продолжительностью не более одной минуты, неучтенных и, соответственно, неоплаченных междугородних соединений. Все — на один и тот же номер в Астрахани. В заключении ревизор списал это на «возможный технический сбой на астраханской линии». Обычная канцелярская отписка.

— Я могу переписать номер? — спросил Никитин.

— Пожалуйста, — Анна Григорьевна с облегчением забрала у него акт. Для нее инцидент был исчерпан. Мелкая техническая неувязка.

Никитин вернулся в управление и отправил официальный телеграфный запрос в астраханское отделение милиции. Ответ пришел очень скоро, едва Никитин успел доложить Пинчуку о ходе расследования. На узкой бумажной ленте был отпечатан короткий текст: «НА ВАШ ЗАПРОС № 217 СООБЩАЕМ ТЧК УКАЗАННЫЙ НОМЕР ПРИНАДЛЕЖИТ ДИСПЕТЧЕРСКОЙ АСТРАХАНСКОГО РЕЧНОГО ПОРТА ТЧК».

Никитин сидел в своем кабинете и смотрел на ленту. Это не было открытием. Это было подтверждением. Теперь ее отчаянная исповедь в ту ночь перестала быть просто словами, она обрела документальное подтверждение.

Он закрыл глаза, и его воображение быстро нарисовало картину. Ночь. Телефонный узел почти пуст, лишь дежурная смена дремлет на своих местах. Сима, под предлогом проверки линии, остается у коммутатора. Ее пальцы, обычно такие уверенные и быстрые, слегка дрожат. Она вставляет штекер в гнездо «Межгород», набирает код Астрахани, потом номер. В трубке — треск, гудение, далекие голоса, пробивающиеся через тысячи километров проводов. И вот наконец соединение. Она слышит в трубке усталый, чуть хриплый мужской голос, тот самый, от которого у нее до сих пор мурашки бегут по коже и подкашиваются ноги. «Диспетчерская, слушаю!»

Никитин представил, как Сима в этот момент зажимает рот рукой, чтобы не вырвался стон. Она не дышит. Она просто слушает. Слушает его голос, его дыхание. Для него, на том конце провода, это лишь секунда тишины, досадная помеха. Он повторяет: «Алло! Диспетчерская! Говорите!», а потом, ругнувшись, бросает трубку. А для нее эта секунда — целая вечность. Она украла этот звук, этот миг, как вор крадет драгоценность. А потом, вся в слезах, она обрывает связь. И сидит в ночной тишине коммутатора, раздавленная своим горем, своей унизительной, всепоглощающей любовью. И тогда, жалкая и брошенная, она создает свою маленькую драму в коммуналке. Она не может наказать своего моряка, но может с наслаждением наблюдать, как рушится жизнь Капитолины. Как исполняет любую ее прихоть Осокин. Как следователь пользуется ее информацией, не замечая того, что тоже становится игрушкой в ее руках.

Так ее унижение превратилось в орудие. Ее слезы стали ядом. Она не просто жертва любви. Она хищница, которая решила, что ее собственная боль дает ей полное право играть чужими судьбами.

Он открыл глаза. Для него как для следователя это не было смягчающим обстоятельством. Наоборот. Женщина, доведенная до такой степени отчаяния, была способна на все. На любую ложь, на любую подлость. Ее боль не вызывала сочувствия. Ее боль делала ее опасной.