Комната Клавдии была похожа на музей несостоявшейся счастливой жизни. Все в ней было правильным, чистым, почти стерильным. Накрахмаленные кружевные салфетки на полированной поверхности комода, пирамидка взбитых подушек на кровати, стопка белья, перевязанная ленточкой, на полке, тикающие на стене ходики. За стеклянной дверцей посудного шкафа, среди граненых рюмок, которыми, казалось, никогда не пользовались, одиноко стояла маленькая фигурка матрешки из темного дерева, отполированная до блеска.

Клава сидела на стуле, сцепив на коленях узловатые пальцы. Она ждала. Она знала, что рано или поздно он придет.

Никитин вошел тихо, прикрыв за собой дверь. Он не сел сразу. Постоял посреди комнаты, оглядываясь. Его взгляд задержался на матрешке. Наконец он пододвинул к себе табурет и сел напротив Клавы, так близко, что мог видеть каждую морщинку на ее иссушенном лице.

— Клавдия… — начал он, и голос его был непривычно тихим, почти неуверенным. — Можно, я… просто Клава?

Она не ответила, только чуть заметно кивнула.

— Я не про убийство пришел говорить, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я почти уверен, это не вы.

Ее сцепленные пальцы дрогнули. Это было совсем не то, чего она ожидала. Она готовилась к обвинениям, к давлению, к допросу. А он говорил с ней так, словно пришел не от власти, а от себя.

— Я пришел к Клаве, — повторил он ее мысли. — К женщине. Которая знала Матвея Родионовича лучше всех в этом доме. Наверное, лучше, чем он сам себя знал. Верно?

Молчание. Ходики на стене отсчитывали секунды, тяжелые, как капли свинца.

— Та бумага… донос… это все потом, — Никитин чуть подался вперед. — Я не об этом хочу поговорить. Я о другом. Его смерть… она ведь для вас не сейчас случилась. А тогда, в тридцать седьмом. Правильно? Это была долгая история. Болезненная. Я хочу ее понять. Не осудить, а понять.

Он сделал паузу, давая Клаве время собраться с мыслями.

— Кем она была, эта женщина, Роза Пельц? Что она сделала с ним? Что… она сделала с вами?

Клава подняла на Никитина выцветшие, пустые глаза.

— Зачем вам это? — прошептала она.

— Чтобы увидеть Зубкова вашими глазами, — ответил Никитин. — Вы были уверены, что она шпионка? Или… или дело было в другом? Расскажите мне откровенно. Про любовь.

Последнее слово он произнес почти шепотом. И оно, как ключ, отперло заржавевший замок, за которым тринадцать лет билась в агонии ее душа. Плотина прорвалась.

— Любовь… — отрешенно повторила она. — Какое слово… Он у меня один был. Первый и последний. Я ведь некрасивая, я знаю. Всегда знала. А он… он во мне что-то увидел. Мы с ним… хорошо нам было. Он сильный, работящий. А я… я ему уют создавала. Он придет с завода уставший, а у меня все готово. И суп горячий, и рубаха чистая.

Она говорила тихо, отрывисто, глядя не на Никитина, а куда-то в прошлое.

— Мы с ним в деревню к моим ездили, под Калугу. Он матери моей понравился. Отцу руку пожал, крепко, по-мужицки. Говорил, вот, мол, женюсь на вашей Клавдии, получим отдельную квартиру от завода, будете в гости к нам приезжать. Я летала… Думала, вот оно, счастье мое. На всю жизнь. Будет у нас семья, дети…

Она замолчала, судорожно сглотнула.

— А потом вдруг появилась она. Эта немка. Черненькая, вертлявая, глаза блестят. И все. Будто подменили моего Матвея. Он ее сюда приводить стал. На кухне с ней сидит, смеется, по-немецки что-то ей шпрехает. А на меня не смотрит, будто я пустое место. Будто и не было ничего — ни ночей наших, ни поцелуев, ни обещаний. Предательство. Вот как это называется.

Никитин молчал, не перебивал.

— Я с ума начала сходить, товарищ следователь. Ночами не спала, слушала, как он с ней хихикает в своей комнате напротив. Думала, как же так? Как сделать, чтобы он снова моим стал? И придумала… дура. Пошла и написала заявление. Я даже не предполагала, что так обернется! Была уверена, что эту фрау проверят и вышлют в Германию. А Зубков ко мне вернется. И мы снова заживем, как прежде. Понимаете? Я его вернуть хотела! А не ломать ему жизнь!

Ее шепот перешел в сдавленный, сухой плач без слез.

— А его забрали. Ночью. Я слышала, как сапоги по коридору грохотали. И тогда я поняла, что натворила. Побежала туда, на Лубянку. Ломилась во все двери, кричала, что я все придумала, что оговорила человека. А мне сказали: поздно, гражданка. Роза Пельц уже выехала на родину. И теперь опровергнуть ее причастность к германской разведке невозможно. А значит, гражданин Зубков будет отвечать за тайную связь с иностранкой. И все. Его судили. А я… я в тот день умерла. Посмотрите на меня. Мне сорок два года. А выгляжу я на все шестьдесят. Это горе меня съело.

Она замолчала, обессиленная этой исповедью. В комнате снова стало тихо, только ходики отсчитывали время, которое для нее остановилось много лет назад. Никитин долго сидел неподвижно. Потом его взгляд снова упал на маленькую фигурку за стеклом. Клава проследила за его взглядом. Ее лицо вдруг смягчилось, на нем появилось выражение бесконечной, мучительной нежности.

— Это все, что у меня от него осталось, — прошептала она. Она встала, подошла к шкафу, дрожащими руками открыла дверцу и достала матрешку. Протянула ее Никитину.

Фигурка была удивительно гладкой и теплой.

— Он прислал мне ее в сорок первом. С одним из зэков, кто освободился и ехал на фронт. Письма нельзя было передавать. А кусочек дерева — можно. Это он там… на зоне… ногтями выточил. Чтобы я помнила.

Она приняла фигурку от Никитина и бережно поставила ее в шкаф.

— Когда Матвея освободили, я вернула ему матрешку… как знак… как мольбу о прощении… Он не мог со мной разговаривать. А я не могла смотреть ему в глаза. Так он ничего мне и не ответил. Не успел…