Варя сидела на кровати, отвернувшись к стене, и молча штопала Машенькино платьице. Каждый стежок был укором. Никитин подошел к ней, присел рядом, чувствуя себя виноватым и неловким, как нашкодивший школьник. Он молча протянул ей два билета на плотной красной бумаге с золотым тиснением.

— В Большой, — сказал он тихо. — На торжественный концерт.

Варя мельком взглянула на билеты, на герб, на строгие буквы, и снова опустила глаза на неровные стежки.

— Мне даже надеть нечего, — бросила она, не поднимая головы. В голосе не было каприза, только горькая, уставшая констатация факта.

Это тихое женское отчаяние ударило Никитина сильнее пощечины. Пальто, которое он в припадке слепой ревности швырнул в комнату Осокина, по-прежнему стояло между ними невидимой стеной.

— Я поговорю с ним. Он принесет тебе чемодан модных тряпок, — пообещал Никитин. И, помолчав, добавил, глядя на склоненную голову жены, на милую, родную линию шеи: — Варя… Сегодня пришло время снять маски. Всем. Готовься к неожиданностям.

Она вздрогнула, медленно подняла на него глаза. В них все еще стояла обида, но к ней примешивалось что-то еще — тревога и вопрос. Аркадий лишь кивнул в ответ.

* * *

Через час кухня изменилась до неузнаваемости. В центре стояли два сдвинутых колченогих стола. На газетах, как на параде, выстроились нарезанная кольцами «Докторская» колбаса, горка квашеной капусты, украшенная кружочками лука, соленые огурцы и помидоры из банки, черный хлеб, сало, картошка в мундире и командующий парадом — бутылка «Столичной». Никитин обошел все комнаты, приглашая соседей отметить первую неделю его счастливой жизни в дружном коллективе. Жильцы выходили с опаской и недоумением. Вчерашний скандал в семье Никитиных, жесткий разговор с Осокиным, осколки посуды в коридоре — и вдруг такое хлебосольство. Это было странно. Но запах еды и предвкушение застолья сделали свое дело.

Первым, хромая и поедая Никитина ненавидящим взглядом, пришел Осокин. Это был подходящий момент, и Никитин не преминул им воспользоваться. Он взял Осокина под локоть, подвел к окну и миролюбиво шепнул:

— Слушай, насчет пальтишка я передумал. Мы его берем. И подбери для Вари еще чего-нибудь модного. Сделаешь?

Осокин дернул рукой, высвобождаясь от хватки Никитина, криво ухмыльнулся и, смакуя свое превосходство, процедил:

— Эээ, приятель. Дорога ложка к обеду. Вчера отказался, а сегодня это все будет уже вдвое дороже.

Никитин смиренно пожал плечами, мол, дороже, так дороже, ничего не поделаешь, и в эту минуту, постоянно оглядываясь, в кухню проскользнула Сима. По случаю торжества она была не в своей вечной серой кофте, а в платье — скромном, ситцевом, но удачно подчеркивающем неплохую фигуру. Она держалась настороженно, пытаясь предугадать, что сейчас произойдет. С видом римского патриция, которого пригласили на пирушку к плебеям, явился Борис Ефимович Коркин. Он принес с собой бутылку портвейна, поставил ее на стол и сел с таким достоинством, будто делал всем великое одолжение. Мать Петьки испуганно заглянула на кухню, но, увидев собрание, тут же юркнула обратно и заперлась у себя.

Следом за дядей Борей с достоинством и неспешностью вошла Капитолина. На ее плечах колыхался шелковый японский халат с тускло поблескивающими вышитыми драконами. В тонких пальцах она держала длинный мундштук с дымящейся папиросой. Окинув собравшихся чуть прищуренным, надменным взглядом, в котором не было любопытства, а лишь вековая усталость, она бесшумно присела на табурет поодаль, словно не желая смешиваться с остальными. В каждом ее движении сквозила привычка владеть пространством, которое теперь ей не принадлежало.

Почти сразу за ней, суетливо и тихо, юркнула Клавдия, старшая по квартире. В отличие от Капитолины, на ней был простой ситцевый халат в мелкий цветочек. Ее лицо выражало смесь деятельного беспокойства и плохо скрываемого интереса. Она не села, а осталась стоять у дверного косяка, нервно сцепив руки на груди. Ей, как блюстителю не совсем понятного порядка, было положено знать обо всем, но каждое неожиданное событие лишь добавляло тревоги в ее и без того беспокойные глаза.

Последним на кухню, стараясь быть как можно незаметнее, проскользнул Залесский. Он испуганно втянул голову в плечи, прижимая к себе, словно щит, пухлый том в потрепанном переплете. Приглашение нового жильца отметить событие он воспринял не как проявление добрососедства, а как очередной повод для беспокойства. Отказаться было нельзя — это могло вызвать подозрения. Прийти — означало оказаться у всех на виду.

Он неловко потоптался у порога, ища глазами самый темный и безопасный угол. Не решаясь ни сесть за стол, ни остаться на проходе рядом с Клавдией, он выбрал для себя крохотное пространство у печки. Там, в тени, он замер, надеясь, что громоздкое тело печи скроет его от лишних взглядов. Весь его вид был воплощением вечного страха, въевшегося в него с тридцать седьмого года: «Как бы чего не вышло».

Когда все расселись, Никитин разлил водку по разномастным стаканам и рюмкам.

— Ну, — сказал он, поднимая свой стакан. — За добрососедство! Чтобы и впредь нам всем жить дружно.

Выпили. Неловкая тишина повисла над столом. Осокин стискивал зубы, играл желваками и пил, не закусывая. Сима ковыряла вилкой капусту, стреляя глазами то в сторону Никитина, то на Варю, которая сидела рядом с мужем невеселая и молчаливая, как изваяние. Коркин отхлебнул портвейна, поморщился, но вида не подал.

Никитин снова разлил.

— А теперь, — он медленно обвел всех внимательным взглядом, — я хочу выпить за правду. Она, говорят, всегда горькая. Но полезная.

Он первым опустошил свой стакан, поставил его на стол и выдержал паузу. Кухонная лампочка под потолком тихо покачивалась от сквозняка. В туалете капала вода. И в этой густой, вязкой тишине его спокойный голос прозвучал как выстрел.

— Позвольте мне представиться еще раз. Меня зовут Никитин Аркадий Петрович. Я — следователь городского управления внутренних дел. И я здесь, чтобы расследовать убийство Матвея Зубкова.

Тишина стала еще более глухой и жуткой. Не просто тишина, а ее абсолютная, мертвая форма. Казалось, замер сам воздух. Где-то в коридоре скреблась мышь, и этот звук был оглушительным. Секунда, другая, третья… А потом невидимая бомба взорвалась, но ее осколки полетели не наружу, а внутрь каждого, кто сидел за столом.

Никитин видел, как меняются лица его соседей. Это было похоже на замедленную съемку.

Первым выдал свои эмоции Осокин. Кровь схлынула с его лица, оставив землистую бледность. Пухлые губы задрожали, а рука, тянувшаяся к соленому огурцу, застыла в воздухе. Он смотрел на Никитина широко раскрытыми, полными животного ужаса глазами. В его голове сейчас, должно быть, с грохотом железнодорожного состава проносился весь последний месяц: украденные витамины, которые он продал на Савеловском вокзале; ночной допрос у окна, когда его щеку прижимали к холодному стеклу. Он, Валик Осокин, мелкий воришка и спекулянт, попался. И не участковому, а самому настоящему «убойщику» из следственного отдела. Он ему самолично признался. Это был конец.

А вот лицо Симы стало еще более румяным, и на ее щеках проступили два ярких, девичьих пятна. Она резко отставила тарелку. Опустила руки на колени, сжала их в кулаки. Расчетливый ум лихорадочно работал, просчитывая новые варианты. Она не ошиблась. Он и вправду следователь. Что это значит? А то, что их сделка останется в силе. Она по-прежнему будет его информатором. А вот Осокина теперь надо топить. По-настоящему и решительно. И прекратить с ним все шуры-муры. Потому что Сима не соучастница, покрывавшая вора. Она помощница следователя, важный свидетель… Сима перевела взгляд на Варю. Теперь эта скромная, молодая женщина, сидевшая рядом с мужем, показалась ей генеральшей.

Не менее жуткой была метаморфоза Коркина. Его лицо, только что выражавшее снисходительное благородство, превратилось в застывшую маску. Он сидел неподвижно, глядя перед собой немигающим взглядом. Но по тому, как нервно дергалась его щека, как побелели костяшки пальцев, сжимающих стакан с портвейном, Никитин понял: новость просто ошеломила дядю Борю. Весь его мир, построенный на лжи, на сомнительных орденах и придуманных боевых подвигах, затрещал по швам. А что дальше? Проверка документов. Ответы на запросы из архивов. Разоблачение. И как следствие — конец сытой и уютной жизни ветерана-орденоносца, конец пайкам и уважению. Забитый «кладовщик депо» в одно мгновение превратился в человека, способного одним росчерком пера уничтожить его.

Залесский, до этого казавшийся частью тени от старой печи, дернулся так, словно его несильно, но ощутимо толкнули в спину. Книга в его руках перестала быть защитой, а превратилась в опасный и тяжелый груз. Его глаза, до этого блуждавшие по углам в поисках несуществующего выхода, наполнились той самой серой, выцветшей тоской, какая бывает у людей, только что выслушавших приговор. В признании Никитина он услышал эхо собственного страха. Для него не имело значения, за что именно его будут судить, но сам факт присутствия власти так близко, за одним столом, означал, что приговор ему уже вынесен.

Беспокойство Клавдии, обычно размытое и направленное на всё и сразу, вмиг обрело точный фокус. Пальцы, до этого просто сцепленные на груди, начали судорожно теребить пуговицу на воротнике халата. Ее взгляд прикипел к лицу Никитина с таким отчаянным, вопрошающим выражением, будто она пыталась прочесть там одно-единственное имя: «Зубков». Все ее мелкие хозяйственные тревоги разом испарились, оставив липкий, холодный ужас. Тот, кто сидит здесь, за столом, рано или поздно поднимет старые дела. Он прочитает, он узнает, чья подпись стоит на том пожелтевшем от времени листке бумаги.

— Матвей… — сорвался с ее губ едва слышный шепот, который утонул в тишине.

Капитолина была единственной, кто не изменился в лице. Она по-прежнему сидела прямо, как на приеме у королевы. Но дым от папиросы в ее мундштуке истончился и сошел на нет — она забыла затянуться. Столбик пепла, достигнув немыслимой длины, наконец обломился и бесшумно упал на шелк драконьего халата, оставив серое, грязноватое пятнышко. Ее тяжелые веки чуть дрогнули. Она вспомнила все: свои вечерние разговоры с этим тихим «кладовщиком», свои ностальгические рассказы о прошлом этой квартиры, о людях, которые здесь жили и умирали… Обо всем, что в протоколе допроса могло превратиться из горькой памяти в прямой мотив. Ее гордость, ее единственная защита, впервые дала трещину.

И в этот момент, в оглушительной, звенящей тишине, в дверном проеме на долю секунды мелькнуло лицо Зины, соседки из комнаты напротив. Оно было белым как полотно, с искаженными от ужаса чертами. Ее глаза, встретившись с глазами Никитина, расширились, и она тут же бесшумно исчезла, словно привидение. Для нее это открытие по какой-то причине тоже стало катастрофой.

Варя чувствовала себя ужасно. Под взглядами всех этих испуганных, растерянных людей она словно горела в огне. Будто по мановению волшебной палочки она из серой мышки превратилась в жену следователя и теперь стала частью карающей, всезнающей силы. Сейчас она хорошо понимала смысл утренних слов мужа. Это был не просто конец их легенды. Это был конец их прежней жизни.

Ледяную тишину расколол приглушенный, с едва заметными нотками иронии голос Осокина:

— Теперь, значит… будут допросы… И, надо понимать, обыски?

Эта фраза материализовала общий страх. Обыски! Это слово для многих было страшнее допроса. Оно означало, что их жалкий, нищий быт вывернут наизнанку. Что чужие руки будут рыться в их белье, перетряхивать сундуки, заглядывать под матрасы. И у каждого, кто сейчас сидел за столом, было что прятать. Не обязательно краденое. Просто свое. Тайное. Стыдное. Порочное.

Никитин обвел их холодным взглядом.

— Обыски будут, — сказал он обыденным голосом. — У всех. И допросы тоже. Теперь по-настоящему. Праздник кончился. Начинается работа.

— Ну, спасибо тебе, сосед… — произнес Коркин, вылил до конца из бутылки портвейна в стакан и залпом осушил его.