Официант, сутулый парень в длинном фартуке, принес заказ. Мятный ликер «Вечерний Львов» для Вали, графинчик коньяка «Славутич» Максиму и тарелку оливье, щедро заправленного майонезом. Илье пришлось довольствоваться яблочным соком.

— Странное место, — заметил Илья, оглядывая зал. — Будто ремонт здесь не делали лет сто. Полки почерневшие, бутылки мхом поросли, вон даже паутина в углу на люстре. Это стиль такой? «Подвал инквизиции»?

— Скорее, «парижский кабачок семнадцатого века», — усмехнулся Максим, выпивая рюмку.

— Почему вы выбрали именно этот бар, Максим Николаевич? — спросила Валя.

Туманский загадочно посмотрел на часы.

— Сейчас узнаете. Терпение.

В этот момент массивная дверь со скрипом отворилась, впуская в полумрак бара шум дождя и холодный уличный воздух.

Вошла странная компания. Двое мужчин — худые, в очках, с артистическими бородками, в модных замшевых пиджаках. У одного на шее висел профессиональный фотоаппарат, другой держал в руках блокнот и карандаш. С ними была эффектная девушка в брючном костюме, с копной рыжих волос.

А во главе этой богемной процессии шел…

Илья поперхнулся соком. Валя застыла с бокалом у губ.

Зинчук.

Живой, здоровый, уверенный в себе, в белой водолазке под пиджаком и в джинсах. Компания отряхнула зонты и сложила их в углу.

— Вот, коллеги, смотрите! — Зинчук широким жестом обвел пространство бара. — Идеальная фактура! Своды, камень, атмосфера. Именно то, что нужно для сцены в трактире Менга.

Мужчины с интересом начали осматривать помещение. Фотограф защелкал затвором, вспышки озарили темные углы.

— Здесь мы поставим деревянную лестницу, — Зинчук показывал рукой на пустую стену. — А тут, над стойкой, балкончик. Во время драки перила ломаются, и каскадер падает прямо на столы. Эффектно будет!

— Послушайте, Евгений Михайлович, — спросил тот, что с блокнотом, наверное, ассистент режиссера. — Но тут очень тесно! А нам надо снять фехтовальную сцену с четырьмя шпажистами. Чтобы в одном кадре д’Артаньян и три мушкетера одновременно отбивались от гвардейцев.

Зинчук снисходительно улыбнулся.

— В жизни так не дерутся, конечно. Это бред, самоубийство. Но для кино сделаем. Мы расчистим центр, одного гвардейца загоним под лестницу, второго — на стол. Картинка будет сплошное загляденье!

Он повернулся, чтобы показать позицию, и его взгляд скользнул по угловому столику.

На секунду их глаза встретились.

Илья, Валя, Максим. И Зинчук.

Но в глазах тренера не мелькнуло ни страха, ни вины, ни узнавания. Только холодное, профессиональное равнодушие. Он скользнул по ним взглядом, как по предметам интерьера, и тут же вернулся к собеседникам. Съемочная группа еще покрутилась пару минут, обсуждая ракурсы, и вышла так же шумно, как и появилась, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и ощущение абсурда.

Илья медленно выдохнул.

— Это что было? Галлюцинация?

— Это был Евгений Зинчук, — спокойно пояснил Туманский, наливая себе вторую. — В новой роли. Теперь он главный консультант по фехтованию на будущих съемках фильма «Четыре мушкетера». Режиссер — сам Баркевич, живая легенда.

— Но как же, — не веря происходящему, произнесла Валя. — Он же убийца. Он задушил человека. И едва не убил Илью.

Максим грустно усмехнулся.

— Убийца? Дело по делу Никифора закрыто за отсутствием состава преступления. Суд встал на сторону следствия и квалифицировал случай с Джоном как самоубийство на почве нервного потрясения. А нападение Зинчука на сотрудника милиции… было квалифицировано как «несчастный случай при неосторожном обращении с реквизитом», дело замяли на уровне обкома. Лыткив своих не сдает.

Он посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Ирония судьбы, друзья мои. Если бы не исчезновение мальчиков, Зинчук никогда бы не появился в том пионерлагере. Не стал бы тренировать детей, не ставил бы сценические бои. И такой шанс — стать консультантом у самого Баркевича — ему бы, скорее всего, никогда не выпал.

Максим поднял рюмку.

— Зло в этом случае оказалось не просто ненаказуемым. Оно еще и гонорары получит.