Сергей влетел в приемный покой взмыленный, таща за собой тот самый злополучный чемодан, который стал символом их несостоявшегося побега.

В его голове крутилась одна мысль: забрать Валю. Спасти ее из этого ада, где людей протыкают шпагами и увозят на «Скорых». Сейчас, когда все закончилось, она точно поедет. У нее шок, ей нужна забота, покой…

— Где поступивший с ножевым? — запыхавшись, спросил он у полной медсестры на посту. — Воронов фамилия.

— В реанимации, — равнодушно отозвалась та, не отрываясь от кроссворда. — Операция идет. Или уже закончилась… не знаю.

— Мне нужно к нему! — Сергей пытался придать голосу уверенности. — Я его друг. Мы вместе были… там.

Медсестра подняла на него глаза поверх очков. Окинула взглядом мятый плащ, грязные ботинки, нелепый чемодан.

— Не положено. К тяжелым не пускаем.

— Ну пожалуйста! — взмолился он. — Мне только узнать.

— Там у него жена сейчас, — смягчилась тетка. — Разрешили на минутку, пока он от наркоза отходит. Только по одному можно. Ждите.

— Жена? — Сергей опешил. — Какая жена? Он же холост…

Тревожный холодок пробежал по спине. Он понял, кто эта «жена».

— Можно я хоть одним глазком? — он сунул медсестре в карман халата мятую трешку. — Я тихонько. Я брат его.

Медсестра вздохнула, косясь на деньги.

— Ладно. Второй этаж, палата номер пять в конце коридора. Только тихо! И чтоб врач не видел!

Сергей на цыпочках, оставив чемодан у поста, поднялся по лестнице. Коридор был пуст и гулок. Палата номер пять. Дверь приоткрыта.

Он подошел и заглянул в щель.

Илья лежал на высокой койке, опутанный трубками и проводами. Лицо его было белым, как подушка, грудь забинтована. Капельница ритмично отсчитывала секунды его хрупкой жизни.

А рядом, на стуле, сидела Валя.

Она не просто сидела. Она держала его безвольную руку обеими ладонями, прижимая к своей щеке. Она что-то шептала — тихо, непрерывно, как молитву. Ее плечи вздрагивали.

Сергей увидел ее лицо.

На него он, ее законный муж, никогда так не смотрела. Даже в лучшие годы, в начале их любви. В этом взгляде было столько боли, столько нежности и такой всепоглощающей, жертвенной преданности, что Сергею стало физически больно смотреть.

Она гладила пальцами запястье Ильи, поправляла одеяло, убирала прядь волос с его лба. Это были движения не коллеги, не друга. Это были движения женщины, которая сидит у постели своего мужчины. Единственного. Любимого. Того, за кого она готова отдать все.

Сергей прислонился к холодному косяку.

Вот и все. Финита.

Он понял, что проиграл не сегодня и не вчера. Он проиграл ее давным-давно, когда позволил себе предать. А этот парень, лежащий под капельницей, выиграл. Выиграл своей кровью, своим молчанием, своей готовностью закрыть ее собой.

Сергей почувствовал себя маленьким, лишним и бесконечно одиноким. Он — чужой элемент в этом уравнении, осколок прошлой жизни, который пытается склеиться с тем, что уже стало другим целым.

Он медленно, стараясь не скрипнуть полом, отступил от двери.

Спустился вниз. Подошел к посту.

Медсестра вопросительно посмотрела на него.

— Ну что, повидались?

Сергей покачал головой. Горло перехватило спазмом. Он поставил чемодан на пол — тяжелый, громоздкий чемодан, набитый ее вещами, ее запахом, ее жизнью, которую он так хотел увезти.

— Передайте это… жене Воронова, — тихо сказал он, глядя в пол. — Скажите, что Сергей просил не беспокоиться. И… пусть все у них будет хорошо.

— А сами-то что? Не дождетесь?

— Нет, — он криво, жалко улыбнулся. — Мне пора. Самолет улетает.

Он развернулся и пошел к выходу — сгорбленный, постаревший, нелепый человек, который нашел в себе силы совершить единственный достойный поступок: уйти, чтобы не мешать чужому счастью, выстраданному чужой болью.