Илья сошел на пыльной обочине, и автобус, натужно ревя, пополз дальше в гору, оставляя за собой облако сизого дыма.
Тишина вокруг была величественной, а горный воздух пьянил, и у Ильи с непривычки закружилась голова. Склоны холмов были нарезаны на аккуратные квадраты полей — гуцульское лоскутное одеяло, желто-зеленое, сшитое грубыми нитками деревянных оград. Почерневшие от вековых дождей, они тянулись бесконечной змейкой до самой кромки темного леса.
Дома здесь тоже были другими, совсем не похожие на подмосковные дачи. Приземистые, крепкие срубы прятались под высокими крышами с крутыми скатами — чтобы снег не задерживался, скатывался, как вода с гуся. Вдали, подпирая синее небо, виднелась вершина Говерлы.
Старик с вязанкой хвороста на вопрос Воронова молча показал крючковатым пальцем в сторону дальнего хутора, прилепившегося к склону.
Илья шел долго. Воздух здесь был разреженным, отчего немного звенело в ушах. Пахло скошенной травой и овечьим пометом.
Хата Малыков стояла на отшибе, окруженная глухим частоколом. Окна узкие, похожие на бойницы. Во дворе — ни души, только злая рябая курица копалась в навозе. Воронов постучал в дверь, но хозяин вышел не сразу. Прошло не меньше трех минут, когда дверь тяжело и неохотно скрипнула. На пороге возник мужик лет сорока — коренастый, заросший черной щетиной по самые глаза. Одет он был в засаленную телогрейку, несмотря на жару.
— Шо треба? — буркнул он, исподлобья глядя на городского гостя. В руках у него ничего не было, но стоял он так, словно прятал под телогрейкой топор.
— Добрый день, — Илья постарался улыбнуться максимально приветливо. — Я оперуполномоченный Воронов из Москвы. По поводу вашего сына Богдана. Он пропал из лагеря, но поступила информация, что он вернулся сюда.
Мужик сплюнул под ноги.
— Нема його.
— Как нет? — Илья не сдвинулся с места. — Соседи видели. И участковый подтвердил. Мне нужно с ним поговорить. Пять минут, не больше.
— Кажу ж тобі, нема! — голос хозяина стал громче, жестче, в нем прорезались лающие нотки. — Побіг з хлопцями. В ліс, в гори… Хто його знає. Молодий, дурний.
— Я подожду, — спокойно сказал Воронов.
Он бесцеремонно прошел мимо опешившего хозяина в большую комнату. Внутри было сумрачно, пахло кислым молоком и дымом. Низкий потолок вынуждал пригибать голову.
На грубо сколоченном столе стояли две миски. В них белела какая-то похлебка на сыворотке или кефире, плавали куски черного хлеба и лук. Мухи лениво кружили над едой.
Илья кивнул на стол.
— Две тарелки. И ложки влажные. В доме еще есть кто-нибудь, кроме вас?
— Нікого нема! — рявкнул мужик, закрывая собой проход в сени. — То тарілка жiнкi! Вона… вона на город пішла!
В этот момент в сенях что-то грохнуло. Звук упавшего пустого ведра раскатился по дому, как пушечный выстрел.
Илья среагировал мгновенно. Он оттолкнул хозяина плечом и рванул на звук.
— Стій, бісова курва! — заорал мужик за спиной.
В полумраке сеней мелькнула щуплая фигурка. Мальчишка! Илья узнал его, фотографии пропавших он тщательно изучил, и это был Богдан. Парень вжался в угол, глаза — как два блюдца, полные ужаса. Увидев Илью, он метнулся к задней двери, выскочил во двор и, петляя, как заяц, бросился к сараю.
— Богдан, стой! — крикнул Илья, вылетая следом. — Я ничего тебе плохого не сделаю!
Пацан нырнул в черную пасть сарая. Воронов влетел за ним, не сбавляя скорости, щурясь после яркого солнца.
Темнота. Запах прелого сена. Шорох в углу.
— Не бойся, я…
Удар обрушился на него сбоку, из темноты. Тяжелый, тупой, сокрушительный. Черенок лопаты или граблей. В голове вспыхнул и погас фейерверк, ноги стали ватными, и пол сарая стремительно ударил в лицо…
Сознание возвращалось рывками, вместе с тупой, пульсирующей болью в затылке. Во рту ощущался медный привкус крови. Запах навоза ударил в нос. Илья открыл глаза.
Он сидел на земляном полу, прислонившись спиной к деревянному столбу. Руки были свободны, но тяжесть в теле не давала пошевелиться.
Прямо на него смотрели два черных зрачка, два ствола охотничьей двустволки. Отец Богдана сидел напротив на перевернутом ящике, держа ружье направленным в голову Ильи. Палец лежал на спусковом крючке.
— Очнулся, москаль? — прохрипел мужик. Глаза его прищурились, в них плескалось безумие потревоженного зверя. — Думав, я дурний? Думав, так просто прийдеш і забереш?
— Опусти ружье, отец, — голос Ильи был хриплым, язык ворочался с трудом. — Я сотрудник милиции. Оперуполномоченный Воронов. Ты сейчас себе на статью зарабатываешь.
— Брешешь! — мужик дернул стволами. — Яка міліція? Ходять тут всякі… Вивідують. Може, ти бандит? Або шпигун?
Он сплюнул.
— Знаю я вас, кацапів. Приходите, як господарі. А тут народ простий, але гордий. Приб’ю тебе зараз, закопаю в гноєві за хатою — ніхто й не знайде. Вовки розтягнуть. Розмова з чужинцями тут коротка.
Илья смотрел на побелевший палец на курке. Ему стало страшно. И это был не тот привычный оперативный мандраж, какой испытываешь при задержании. Этот человек не шутил. Здесь, в горах, среди черных частоколов, жизнь человека с московским акцентом стоила меньше, чем патрон.
— Послушай, — Илья старался дышать ровно, чтобы не провоцировать. — У тебя в кармане патроны, а у меня в заднем кармане брюк — ксива. Удостоверение. Красная книжечка. Понимаешь меня? Достань, посмотри.
Мужик недоверчиво сощурился.
— Если я не выйду на связь через два часа, — продолжил Илья, блефуя, — сюда приедет группа захвата. Они твой дом по бревнышку раскатают. Подумай о сыне. Ты его не спасаешь, ты его судьбу ломаешь.
Слова о группе захвата подействовали. Может, на уровне генетической памяти. Мужик медленно, не опуская ружья, встал, зашел сбоку. Левой рукой полез в карман Ильи, выудил удостоверение.
Открыл. Долго вглядывался в печать, в фотографию, шевеля губами.
— Во-ро-нов… — прочитал он по слогам. — Москва…
Он захлопнул книжечку, сунул себе в карман телогрейки.
— Сиди тут. Рыпнешься — пальну.
Он попятился к выходу и исчез, заперев дверь снаружи на засов.
Прошел час. Или вечность. Голова раскалывалась. Илья слушал, как за стеной мычит корова. В щель между бревнами пробивался закатный луч, в котором плясали пылинки.
Потом послышался треск мотоцикла. Заглушили мотор. Голоса. Скрип засова.
Дверь распахнулась. На пороге стоял милиционер — молодой парень в фуражке набекрень, форменная рубашка выбилась из-под поясного ремня. Рядом переминался с ноги на ногу отец Богдана, уже без ружья, но все еще с тем же угрюмым видом.
— Живий? — спросил милиционер без особого сочувствия.
Илья попытался встать, держась за стену. Ноги затекли.
— Вроде живой.
Милиционер зашел, помог ему выбраться из сарая.
— Извиняйте, товарищ опер, — произнес он с сильным акцентом, коверкая русские слова. — Дикий он. Попутал. Думал, вор.
Отец Богдана молча протянул Илье удостоверение. В глаза не смотрел.
— Поехали, — вздохнул милиционер. — Довезу вас до автобусной остановки.
Они тряслись в коляске старого «Урала». Ветер бил в лицо, немного остужая горящую голову. Милиционер кричал сквозь треск мотора, не поворачивая головы:
— Вы не серчайте на него! Тут народ темный, жестокий. За своїх горло перегризуть. Москалів не люблять, це правда. Пам’ять у них довга.
— Мне всего-то надо было поговорить с его сыном, — прокричал в ответ Илья.
— Понятно, — милиционер кивнул. — Тільки ви його не візьмете. Тут кругова порука. Всі мовчатимуть. Вам треба було сказати, що ви зі Львова. Львівських ще терплять. А московські… для них як червона ганчірка.
Он высадил Илью на пустой бетонной остановке посреди поля.
— Автобус через годину буде. Последний… Ще раз вибачаюсь.
Мотоцикл развернулся и уехал. Илья сел на холодную лавку. Затылок ломило. Вокруг сгущались синие сумерки, Говерла стала черной тенью на фоне загорающихся звезд.
Он сидел один, в чужом краю, побитый, униженный, с пустыми руками. Впервые в жизни он чувствовал такое тотальное бессилие. Здесь его погоны, его полномочия, его права ничего не значили. Здесь был другой мир, древний и злой, который просто выплюнул его, как инородное тело.