Вечер опускался на озеро вместе с туманом, пахнущим сыростью и ароматом трав и листвы. Вода, еще днем искрившаяся на солнце, теперь напоминала застывший гудрон. Лягушки в камышах надрывались, предчувствуя грозу, и этот непрерывный, многоголосый хор почему-то действовал на нервы успокаивающе.

Валя сидела на поваленном стволе ивы, подтянув колени к подбородку. Ее профиль на фоне темнеющего неба казался вырезанным из бумаги — острый, хрупкий, готовый порваться от неловкого движения.

Илья стоял рядом, прислонившись плечом к шершавой коре сосны. Он не лез с разговорами, просто был рядом. Как коллега, старый друг и опора.

— Знаешь, Илюша, — вдруг сказала она, не поворачивая головы. Голос был тихим, словно она боялась спугнуть лягушек. — Я ведь сегодня звонила во Владивосток. Заказывала переговоры на почте. Хотела Димку услышать.

Илья молчал, только чуть склонил голову, показывая, что слушает.

— Трубку взял мой бывший, — продолжила Валя. Она усмехнулась, и эта усмешка вышла жалостливее слез. — Он плакал. Представляешь? Серж, который никогда даже бровью не повел, когда мне было больно. Ревел в трубку, как нашкодивший первоклассник. Его «новая жизнь» закончилась. Эта… муза его, ради которой он бросил меня и утащил ребенка на край света, собрала чемоданы. Океан ей, видите ли, наскучил. Климат не подошел.

Воронов достал папиросу, покрутил в пальцах, но прикуривать не стал.

— И что теперь?

— Теперь он просит прощения, — Валя провела ладонью по волосам. Темные пряди упали на лицо, скрывая глаза. — Говорит: «Валюша, я был дураком, давай начнем сначала. Приезжай, или я вернусь».

Она резко повернулась к Илье. В сумерках ее лицо казалось бледным пятном, на котором жили только огромные, полные темной воды глаза.

— Он хочет просто стереть эти три года. Как мел с доски. А я не могу, Илья. Я смотрю в зеркало и вижу бабу, которая все знает про человеческую подлость и лживость по работе, а дома оказалась слепым щенком.

Илья смотрел на Грайву и чувствовал, как внутри разрастается тяжелый, горячий ком. Ему хотелось наклониться к ней, сгрести ее в охапку, спрятать от этого чертова Владивостока, от бывшего мужа, от всего мира. Он видел тонкую сеточку морщин у ее глаз — следы бессонных ночей и чужой грязи, в которой ей приходилось каждый день копаться. И эти морщинки казались ему сейчас самым красивым, что есть на свете.

— А Димка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Валя вздрогнула, словно от удара.

— Димка… Он там заложник. Сергей купил его океаном. «Папа обещал шхуну, папа обещал рыбалку». А теперь папа пьет и плачет, а сын звонит раз в месяц и говорит голосом робота: «Здравствуй, мама, у меня все хорошо». Сухо так, по-деловому. Торопится положить трубку. Я ведь тогда, три года назад, сама его отпустила. Думала — временно, пусть устроится, пусть мальчишка на море поживет… Дура. Какая же я наивная дура.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Не могу простить, Илья. Предательство — это не ошибка в диктанте, его не исправишь. Это как… как перелом позвоночника. Жить можно, а ходить — уже никогда.

Илья сделал шаг к Вале. Осторожно, боясь спугнуть момент, накрыл ее холодную ладонь своей горячей, широкой рукой.

— Ты не дура, Валь, — сказал он просто, без пафоса. — Ты живая. А он — пустой. Пустые, как кастрюли, всегда гремят громче, когда падают. А Димку мы вернем. Выцарапаем. Я тебе помогу. Слышишь?

Валя подняла на него взгляд. В темноте блеснула влага на ресницах. Она не отдернула руку. Тепло Ильи проникало под кожу, разгоняя тот ледяной холод, что поселился у нее внутри после телефонного разговора.

— Ты хороший, Воронов, — прошептала она. — Только не ври мне, ладно? Никогда не ври. Я от вранья чешусь, как от крапивы.

— Не буду, — серьезно ответил он, поглаживая большим пальцем ее запястье. — Даже если очень захочется — не буду.

Озеро плеснуло у ног темной волной. Гроза приближалась, воздух стал плотным и тягучим, но им двоим на этом берегу, среди комариного звона и лягушачьего хора, впервые за долгие дни стало чуть-чуть спокойнее.

Внезапно Валя замерла. Ее пальцы впились в предплечье Ильи, а указательный палец взметнулся к губам: «Тсс!»

Илья выпрямился, вся расслабленность слетела с него, как шелуха. Они перестали дышать, сливаясь с темнотой и шершавым стволом дерева.

В вязкой тишине, прерываемой лишь стонами лягушек, послышался хруст. Сухой, резкий, как выстрел из мелкокалиберной винтовки. Потом еще один. Кто-то шел со стороны леса, не особо заботясь о скрытности, ломился через кустарник.

Из густой чащи вынырнул луч фонарика. Желтый конус света нервно плясал по тропинке, выхватывая из мрака корни сосен, пучки травы и чьи-то ноги в спортивных тапочках. Самого человека за слепящим пятном видно не было — только частое дыхание выдавало его присутствие.

Луч дернулся вверх, мазнул по стволам и вдруг ударил прямо в лицо Илье и Вале.

Женский вскрик — короткий, сдавленный, полный ужаса — разрезал воздух. Фонарик дрогнул, луч заметался по кронам, потом снова вперился в них, ослепляя.

— Уберите свет! — жестко сказал Илья, прикрывая глаза ладонью. — В глаза не светите!

Луч неохотно сполз вниз, уткнувшись в землю.

Перед ними стояла Ирина Ковалык, врач из лагерной санчасти. В свете фонаря, идущем снизу-вверх, ее лицо выглядело жутко. Симпатичная женщина сейчас напоминала какое-то мистическое существо с черными провалами вместо глаз. Ее грудь часто вздымалась, на лбу блестели капли пота. Одной рукой она держала фонарик, а другой прижимала к груди объемную сумку, вцепившись в ремешок побелевшими пальцами так, словно там лежали золото и бриллианты.

— Ирина? — Валя шагнула вперед, мгновенно переключаясь из режима «женщина с разбитым сердцем» в режим эксперта. Глаза ее цепко сканировали лицо врача.

— Ох, господи… — Ковалык выдохнула, пытаясь улыбнуться, но губы ее не слушались, кривились в жалкой гримасе. — Вы меня напугали… Я думала, это… лесник. Или зверь дикий. Фух… Сердце чуть не выскочило.

— Что вы здесь делаете в такой час? — Илья не улыбался. Он смотрел на ее обувь. На тапочках налипли комья рыжей, жирной глины, какой не встретишь на утоптанных дорожках прибрежного леса. На подоле платья темнело свежее пятно…

— Я? Гуляю, — быстро, слишком быстро ответила врач. Голос ее звучал ломко, фальшиво. — Голова разболелась жутко. Мигрень. В корпусе душно, начала прибывать новая смена, дети галдят, каждого надо осмотреть, измерить температуру, внести в журнал… Решила подышать перед сном. Озерный воздух прекрасен. Да я тут часто гуляю. Любимый маршрут…

Она врала. Врала неумело, отчаянно. От нее пахло не озерной свежестью и не лесом. До тонкого обоняния Вали донесся отчетливый, резкий шлейф медицинского спирта, переплетенный с тяжелым, душным запахом камфоры и сырой, прелой земли. Так пахнет заплесневелая больничная палата в заброшенной сельской больнице.

— Далеко же вы зашли подышать, — заметил Воронов. — До лагеря километра полтора.

— Да? — Ковалык затравленно оглянулась назад, в черноту леса. — Задумалась просто. Шла, шла… Ноги сами принесли. Ну, я пойду? Не буду вам мешать. Поздно уже. Завтра подъем ранний.

Она сделала шаг в сторону, пытаясь обойти молодых людей по дуге, боком, словно боясь повернуться к ним спиной. Сумку она при этом прижала к себе еще крепче, будто пыталась своим телом закрыть ее содержимое. Внутри сумки что-то звякнуло, похоже на звук стекла, ударившегося о железо. Словно перекатились хирургические инструменты в медицинском лотке. Ковалык вздрогнула от этого звука, глаза ее расширились, их заполнила паника, замешенная на какой-то темной, безысходной тоске.

— Ирина, — тихо окликнула ее Валя. — У вас на плече паутина. И хвоя.

Врач дернулась, начала торопливо отряхиваться свободной рукой, чуть не выронив фонарик.

— Да, да… Ветки. Темно же. Спасибо. Я пойду. Спокойной ночи.

Она рванула с места почти бегом, не оглядываясь. Луч фонарика запрыгал по стволам, удаляясь в сторону лагеря.

Илья и Валя остались стоять в темноте.

— Ты почувствовал? — спросила Валя шепотом.

— Что она врет, как первоклассница? — хмыкнул Илья. — Трудно не заметить. Глина на ногах свежая. Будто в овраг какой лазила.

— Не только, — Валя покачала головой, глядя вслед удаляющемуся светлячку. — Запах, Илья. От нее пахнет лекарствами. И еще — бедой. Страшной бедой. Она не гулять ходила. Она кого-то спасала.