Глава 9

Глава 9

Алиса

Если бы кто-то сказал мне год назад, что однажды я буду стоять у окна маминого дома и смотреть, как мой почти бывший муж мокнет под дождём на деревянном крыльце, а мама за моей спиной скажет: «Ну и долго ты собираешься мариновать этого лося?», — я бы решила, что у человека перегрев. Но жизнь, как выяснилось, сценаристка с очень чёрным чувством юмора. Она любит такие сцены: чтоб мужчина, который привык одним звонком сдвигать города и контракты, сидел в чужом посёлке, в дорогом пиджаке, промокал до нитки и выглядел так, будто его не просто бросили, а впервые заставили почувствовать последствия собственных решений.

Я стояла у окна, держала в руках чашку уже холодного чая и пыталась не дышать слишком глубоко. Потому что чем глубже я дышала, тем больше во мне поднималось то самое опасное женское чувство, которое лучше бы запретить законом. Жалость вперемешку с любовью. Самая разрушительная смесь на свете. Именно на ней женщины десятилетиями прощают то, что не следовало бы даже обсуждать.

— Он же простудится, — сказала мама, заглядывая через моё плечо.

— Пусть.

— А потом сдохнет.

— Не преувеличивай. У него слишком дорогое здоровье.

Мама фыркнула.

— Всё шутишь. Значит, не отлюбила.

Я промолчала. Потому что в этом и была вся проблема. Я не отлюбила. Хотела бы — но нет. Любовь вообще невероятно тупая субстанция. Её можно оскорблять, унижать, морить голодом, обкладывать фактами, как налоговая обкладывает штрафами, а она всё равно где-то внутри шевелится, как идиотка, и спрашивает: «А вдруг?» Хотелось выдрать из себя это «вдруг» с корнем.

— Алиса, — мягче сказала мама. — Я не призываю тебя падать ему на шею. Но мужик, который приехал сам и сидит там под дождём, либо очень хорошо играет, либо ему реально крышка без тебя.

— Мам, он не актёр. Он собственник.

— Одно другому не мешает.

Я усмехнулась. Это правда. В Демиде было слишком много хозяина, слишком много человека, который привык считать своим всё, во что однажды вложился: бизнес, дом, людей, пространство, решения. Меня. Вопрос в том, где заканчивается собственничество и начинается любовь. И начинается ли вообще, если до этого мужчина успел сходить налево, нахамить и организовать тебе психологический нокаут фразой про ноль.

Но я всё равно смотрела на него. На то, как он сидит, чуть ссутулившись — непривычно для него, — как намокли волосы, как потемнел пиджак, как он упрямо не двигается с места. И вспоминала.

Нашу первую встречу на стройке. Как он тогда стоял среди касок, бетона и мужиков с лицами, будто их воспитали ломом и матом, и смотрел на меня так, словно внезапно обнаружил в смете живого человека. Как я спорила с прорабом из-за оконных проёмов, а Демид потом спросил: «Ты всегда так разговариваешь с идиотами?» Я ответила: «Только если у них есть власть». Он рассмеялся. Потом привёз мне кофе. Потом начал за мной охотиться так последовательно, что у меня не осталось шансов притворяться равнодушной. Я влюбилась не в олигарха. Я влюбилась в мужчину, который слушал меня, видел меня, хотел меня так, будто я была не красивой мебелью, а пожаром.

А потом он сам же и затушил.

— Иди уже, — сказала мама.

— Куда?

— На крыльцо. А то он там сейчас в родник превратится. И мне потом откачивать вас обоих.

— Мам.

— Что «мам»? Ты взрослая женщина. Разберёшься. Только не тяни. Упрямство — прекрасное качество, пока не начинает жрать тебе жизнь.

Я ещё секунду постояла. Потом поставила чашку и взяла зонт. Хотя было понятно, что от такого дождя зонт — как пластырь при переломе. Но человеку иногда нужен предмет, чтобы чувствовать, будто он всё ещё контролирует хоть что-то.

Когда я вышла, воздух пах мокрой землёй, яблоневой корой и тем странным осенним электричеством, которое всегда почему-то отзывается у меня в груди. Демид поднял голову сразу. Взгляд у него был тяжёлый, усталый, живой. Не деловой. Не стальной. Просто мужской. И от этого мне стало ещё опаснее.

— Ты промок, — сказала я.

— Логичное наблюдение.

— Не хами. У тебя нет ресурсов.

— У меня, как выяснилось, вообще много чего нет.

Я подошла ближе и остановилась так, чтобы зонт накрывал нас обоих. Очень плохая идея. Очень. Близость с ним всегда работала против моего разума. Даже сейчас. Даже после всего. От него пахло дождём, дорогим табаком, который он давно бросил, но запах почему-то жил в памяти, и чем-то ещё — тем самым, от чего у меня когда-то подгибались колени.

— Иди в дом, — сказала я. — Переоденешься. Мама найдёт тебе сухое.

— Только если ты пообещаешь, что поговоришь со мной.

— Я уже говорю.

— Не из вежливости. По-настоящему.

Я закрыла глаза на секунду. Господи, как же трудно было не быть слабой рядом с мужчиной, которого ты всё ещё чувствуешь кожей. Но в этот раз у меня хотя бы было преимущество: он тоже чувствовал. И впервые не прятал этого за бронёй.

— Хорошо, — сказала я. — Поговорим. Но это не значит, что я тебя простила.

— Я и не рассчитывал так дёшево отделаться.

Я вскинула бровь.

— Прогресс. Раньше ты всё покупал.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка даже. Тень.

— Я начинаю подозревать, что это неработающая модель.

— Добро пожаловать в мир очевидного.

Он встал, и в этот момент я заметила, что у него дрожат пальцы. Не сильно. Едва-едва. И вот это добило меня сильнее всего. Потому что Демид Морозов никогда не дрожал. Ни на публике, ни дома, ни в самые чёрные дни бизнеса. Значит, ему и правда страшно.

Я не успела отступить. Он шагнул ближе, очень осторожно, будто имел дело не с женой, а с миной замедленного действия.

— Алиса, — сказал он тихо. — Я правда идиот.

— Знаю.

— Большой.

— Огромный.

— Но я приехал.

— Это я тоже вижу.

Мы стояли под дождём почти вплотную. Я чувствовала его тепло сквозь мокрую ткань, слышала, как он дышит, и с ужасом понимала: если он сейчас меня обнимет, я не уверена, что оттолкну. А это уже пахло не силой, а бедой.

И, конечно, именно в этот момент из окна высунулась мама и гаркнула:

— Если вы там закончили с мыльной оперой, идите жрать борщ! У меня сметана стынет!

Я расхохоталась так внезапно, что согнулась пополам. Демид тоже выдохнул что-то похожее на смех. И эта нелепая, почти деревенская, совершенно не глянцевая сцена почему-то сделала больше, чем любые его цветы, машины и серьги для левых женщин.

Потому что в ней не было лоска.

В ней были мы. Мокрые, злые, живые и всё ещё не до конца потерянные.