Первые числа января страна проводила в густом, вязком салатно-водочном тумане. Огромная держава выдыхала после тяжелого года, доедала холодец и смотрела телевизор. Но для Комитета государственной безопасности красные дни календаря всегда были самыми черными. В праздники бдительность граждан падает, а значит — наша должна удваиваться.

В Свердловске-46 морозы стояли под тридцать. Я сидел в аппаратной технического контроля, расположенной этажом выше БЩУ. В комнате пахло нагретой радиоаппаратурой и крепким чаем. На столе медленно, почти гипнотически, вращались бобины стационарного магнитофона «Звук», фиксирующего всё, что происходило в комнатах отдыха и рабочих зонах группы внедрения.

Мое внимание уже вторые сутки было приковано к Волкову. Пока Жанна Берг отсыпалась, а Коган читал техническую литературу, архитектор не отходил от своего терминала. Он работал один, тайком, постоянно оглядываясь.

Я надел наушники и прибавил громкость на третьем канале — скрытый микрофон в серверной ОГАС.

Хлопнула дверь. Шаги.

— Валера, ты почему не отдыхаешь? — раздался старческий, чуть скрипучий голос профессора Когана. — Смена сдана. Станция работает как швейцарские часы.

— Подойдите сюда, Борис Ефимович, — голос Волкова звучал глухо, напряженно, никакого обычного пижонства и самолюбования. — Только тихо.

Послышался скрип кресла.

— Ну? На что смотреть? Все графики в зеленой зоне.

— Это на главном щите они в зеленой зоне, — ответил Волков. — А теперь посмотрите на мой экран. Я вывел дамп памяти из резервного буфера. Видите шестнадцатеричный код?

— Вижу. И что?

— ОГАС накапливает энергию.

— Чушь! — фыркнул Коган. — Куда она ее накапливает? Теплоноситель отдает температуру на турбины, турбины крутят генератор. Закон сохранения энергии.

— В том-то и дело, Борис Ефимович. По официальным датчикам КПД турбин сейчас девяносто восемь процентов. А по фактическому расходу пара — девяносто семь с половиной.

— Половина процента? Валера, это статистическая погрешность!

— Это не погрешность! — сорвался на шипение Волков. — Система искусственно занижает отдачу тепла на турбины. Разница не рассеивается, она остается в первом контуре! Программа медленно перегревает натрий в активной зоне, как котел с заваренным клапаном. А чтобы мы этого не увидели, она прячет реальные цифры температуры в виртуальном, «слепом» секторе памяти, выдавая на пульты БЩУ идеальную картинку!

В наушниках повисла мертвая тишина. Слышно было только, как дышит старый профессор.

— Откуда… — голос Когана дрогнул. — Откуда у тебя такие данные, Валера? Если система скрывает это, как ты увидел дамп?

Раздался вздох Волкова.

— В ночь перед пуском. Когда вы спали. Я… я оставил себе «окно». Переписал кусок компилятора. Я хотел иметь ручной доступ к архитектуре, на случай, если их логика даст сбой.

— Что ты сделал⁈ — Коган почти сорвался на крик, но вовремя перешел на сдавленный шепот. — Ты модифицировал ядро без санкции Комитета⁈ Да это трибунал, Валера! Это измена Родине! Это расстрел!

— Тише вы!

— Я не буду тише! Я сейчас же иду к Ланцеву!

— И пойдете под суд как мой начальник! — отрезал Волков. — Сядьте, Борис Ефимович. Никто никуда не пойдет. Американский код живет своей жизнью. Если он накопит критическую массу в этом фантомном секторе — мы получим тепловой взрыв.

— Нет! — забормотал Коган, впадая в стадию отрицания, в его голосе звучал животный советский страх перед ответственностью. — Нет, это ошибка! Американский софт идеален, мы его месяц проверяли! Это твоя самодеятельность, Волков! Твое кустарное «окно» генерирует баги и левые пакеты данных! Ты просто хотел вознести себя выше американских гениев, а теперь твоя заплатка рушит нам телеметрию! Сотри это немедленно!

Я стянул наушники. В голове гудело. Троянский конь. Американцы не стали закладывать банальный таймер взрыва. Они создали алгоритм, который медленно, по доле процента, душит реактор, готовя его к резонансу, при этом показывая операторам идеальную картинку. А амбиции нарцисса Волкова случайно стали единственным радаром, который эту аномалию засек.

Первой мыслью было поднять по тревоге охрану, скрутить Волкова и вырубить ОГАС. Но рука, потянувшаяся к телефону, замерла на полпути. Сколько у нас времени до критического накопления? Волков не знает. А если мы вырубим систему, вызовет ли это автоматический сброс накопленной энергии в активную зону?

Я закрыл глаза. В памяти всплыла полутемная каморка в подвале ВЦ. Меловая пыль, висящая в воздухе. Загнанный, постаревший на десять лет Нудельман, яростно стирающий формулы с доски.

«Белый шум… Я не смог просчитать финал…»

Он врал. Он всё просчитал. Он увидел этот «фантомный сектор», эту накопленную энтропию. Но испугался того, что именно произойдет в конце.

Я открыл глаза и резко пододвинул к себе телефонный аппарат ВЧ-связи.

Перед самым отъездом из Москвы, терзаемый смутными подозрениями, я заказал криминалистическую экспертизу той самой меловой доски в каморке математика. Техники КГБ должны были сфотографировать полустертые следы в косом свете и ультрафиолете, чтобы восстановить удаленные выкладки. Отчет должен был быть готов еще до Нового года.

Я снял трубку аппарата ВЧ-связи.

— Центр. Коммутатор. Соедините с полковником Зуевым. Ланцев.

Ждать пришлось долго. Наконец в трубке раздался щелчок.

— Слушаю, — голос Зуева был глухим и каким-то бесцветным.

— Николай Иванович, здравия желаю. На связи Ланцев.

— Слушаю тебя, Виктор, — сухо повторил он. Никаких праздничных приветствий.

— Товарищ полковник, перед моим отъездом технический отдел работал в каморке Нудельмана. Восстанавливали стертые записи с доски. Отчет готов?

— Готов, — Зуев вздохнул. — Три недели как готов. Лежит у меня в сейфе. В синей папке. Только кому он нужен, Витя? Набор формул спятившего диссидента, который в розыске. Аналитики посмотрели — сказали, бред. Цифры ради цифр.

— Николай Иванович, это не бред. Мне нужно немедленно ознакомиться с этим отчетом. Я прошу разрешения на вылет в Москву. Ближайшим бортом.

Я ждал, что Зуев начнет ругаться, требовать оснований, ссылаться на праздники или прикажет отправить отчет шифротелеграммой.

Но полковник ответил сразу.

— Вылетай.

— Добро. Оформляю командировочный…

— Ланцев, стой, — голос Зуева вдруг потерял привычные командирские нотки, став почти человеческим, и от этого мне стало по-настоящему не по себе. — Прилетай сегодня же. Дело не только в отчете.

— Что-то случилось?

— Есть разговор. Личный. Не для телефона. Жду в кабинете. Конец связи.

В трубке пошли короткие гудки. Я положил её на рычаг. Холодок, который я списывал на сквозняк из форточки, оказался оперативной интуицией. В Москве что-то произошло. Что-то настолько серьезное, что железобетонный полковник Зуев звучит как человек, стоящий на краю пропасти. И это «что-то» ждет меня там вместе с формулами сумасшедшего математика.

В три прыжка преодолев лестничный пролет, я ворвался в кабинет Серова. Подполковник сидел за столом, просматривая сводки переговоров, и от моего вида мгновенно подобрался.

— Юрий Петрович. Тревога.

— Что случилось?

— Волков.

Я оперся руками о стол, тяжело дыша.

— Срочно берите своих людей. Идите в серверную ОГАС. Волкова отстранить от терминала, изолировать в одиночке. Связи лишить. Начать жесткий допрос.

Серов нахмурился, его лицо окаменело.

— Основания, Витя? Он вывел блок на номинал…

— Он модифицировал ядро ОГАС перед пуском. Вшил изменения. И сейчас через это несанкционированное окно он наблюдает, как американская система искусственно занижает КПД турбин и копит тепловую энергию в слепом контуре. ОГАС лжет операторам станции. Она готовит взрыв.

Серов побледнел. Вся его чекистская выдержка дала трещину.

— Реактор глушить⁈ — рявкнул он, вскакивая.

— Нет! — я перехватил его взгляд. — Мы не знаем, как поведет себя американская закладка при попытке ручного сброса стержней защиты. Вдруг алгоритм воспримет это как триггер и выдаст резонанс? Держите статус-кво. Пусть Коган сидит за терминалом и ничего не трогает. Я вылетаю в Москву. У Зуева ответ.

Через два часа «Волга» с воющим спецсигналом вылетела на взлетную полосу военного аэродрома Кольцово. Ревели турбины Ан-24. Полет до столицы слился в один тягучий, серый кошмар. В иллюминаторе плыли свинцовые облака, а в голове билась одна и та же мысль: как мы могли быть такими слепыми? Как мы поверили в идеальную картинку?

Москва встретила колючим январским снегом и черными «Волгами» у трапа. Дорога до площади Дзержинского заняла минимум времени — водитель гнал по разделительной полосе, распугивая редкие в праздничные дни машины.

Когда я переступил порог кабинета полковника Зуева, воздух там был наэлектризован так, что волоски на руках встали дыбом.

Железобетонный полковник, человек, который никогда не повышал голоса, сейчас был похож на загнанного в угол зверя. Воротник его рубашки был расстегнут, галстук сбит набок. Пепельница переполнена окурками.

На зеленом сукне стола лежали две папки. Одна синяя — пухлая, техническая. И одна тонкая, красная, с косой полосой «Совершенно секретно».

— Товарищ полковник… — начал я, закрывая за собой обитую кожей дверь.

— Молчать! — рявкнул Зуев так, что зазвенели стекла в книжном шкафу.

Он схватил красную папку и швырнул ее через весь стол. Папка скользнула по полировке и упала к моим ногам, рассыпав листы машинописного текста.

— Читай! Читай, мать твою, как ты организуешь агентурную и режимную работу на вверенном тебе объекте!

Я поднял верхний лист. Это была оперативная сводка Первого главного управления (внешняя разведка).

«В консульский отдел Посольства СССР во Франции обратился гражданин…»

Строчки поплыли перед глазами.

Нудельман.

Илья Исаакович Нудельман. Математик, которого мы искали по подвалам, моргам и дачам Подмосковья. Он сбежал во Францию. Рейс «Аэрофлота» SU-245, Шереметьево — Орли.

— Как? — только и смог выдохнуть я, внутри все похолодело. — У него же первая форма допуска. Запрет на выезд. Стоп-листы на границе. Как он прошел погранконтроль⁈

Зуев обошел стол, нависая надо мной. Лицо его было багровым от ярости.

— А вот так, Ланцев! Вот так! Вычислительный центр Академии Наук — это твой объект курирования. Твой бардак!

Полковник ударил кулаком по столу.

— Еще в ноябре Нудельману по линии Академии согласовали выезд во Францию, в Институт высших научных исследований под Парижем. На симпозиум по алгебраической геометрии. Ему выправили визу. Выдали на руки загранпаспорт! А потом вмешался ты со своим проектом ОГАС. Ему подняли форму допуска до первой, командировку отменили. Но паспорт!

Зуев сорвался на хрип.

— Первый отдел ВЦ проштамповал приказ, но загранпаспорт у этого сумасшедшего физически никто не изъял! Бюрократы хреновы! Решили, что раз командировка аннулирована, то и лететь ему не с чем! Никто не проверил стоп-листы в Шереметьево, потому что списки обновляются раз в месяц! Это преступная халатность, Ланцев! И отвечать за нее будешь ты!

— Как он прошел погранконтроль⁈ — выдохнул я. — Почему мы узнали об этом только сейчас⁈

— Потому что в день его вылета на него не было «сторожевика»! — рявкнул Зуев, сминая красную папку. — Все были уверены, что его заграничный паспорт в режимном отделе ВЦ. А дальше — наша доблестная бумажная бюрократия. Талон убытия Нудельмана лег в мешок вместе с тысячами других пассажиров и уехал в центральный архив. Пока мой запрос прошел по инстанциям, пока архивариусы вручную перелопатили горы, пока праздники… Мы нашли эту бумажку только вчера! Разведка в Париже лишь подтвердила факт.

Я стоял, оглушенный этой чудовищной, чисто советской бюрократической нелепостью. Из-за лени какого-то клерка из Первого отдела мы потеряли главного носителя секретов.

— В тот самый день, когда вы должны были лететь на Урал, он просто сел в такси, доехал до Шереметьево и предъявил действующий паспорт с французской визой, — процедил Зуев, тяжело дыша. — Трибунал, Виктор. Это расстрельная статья. Он сбежал с главным государственным секретом в своей больной голове.

— Он сдал ОГАС французам, — медленно проговорил я, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

— Конечно, сдал! А DST немедленно передала всё ЦРУ! Американцы знают, что мы используем их SCADA-систему для управления реактором на Урале. Знают всё!

Паника полковника была заразительной, но именно в этот момент Виктор Ланцев отступил на задний план. На первый план вышел Череп. Мой реальный опыт из будущего, привыкший работать в условиях тотального краха, мгновенно отсек эмоции и запустил холодную переоценку вводных.

Эмоции исчезли. Осталась только голая логика.

— Николай Иванович, — мой голос прозвучал неожиданно тихо, но так твердо, что Зуев осекся. — Давайте считать. Седьмого декабря, в день нашего вылета на Урал, Нудельман сбегает и улетает в Париж. Сдается французской контрразведке, те выдают ЦРУ информацию о том, что СССР успешно адаптировал их программное обеспечение для реактора БН-800. И главное — он сдает им дату пуска и тот факт, что мы прямо сейчас охотимся за их прогностическим модулем. Так?

— Так, — настороженно кивнул Зуев.

— ЦРУ получает точное подтверждение. Они узнают, что у них пробоина в контуре, и что наше ПГУ пасет их софт. Что они должны были сделать по протоколу?

Зуев нахмурился, его оперативный мозг тоже начал включаться в работу.

— Усилить меры безопасности. Оборвать контакты. Заварить все люки наглухо.

— Именно! — я ударил ладонью по столу. — Они должны были уйти в глухую оборону! Но что происходит в реальности? Вспомните ноябрьское совещание. ПГУ запрашивало от четырнадцати до тридцати дней на кражу. Но после побега Нудельмана вдруг появляется «ускоренный канал доставки». Наша нелегальная разведка блестяще и подозрительно легко похищает из Америки то самое «Дополнение»! Как это возможно, Николай Иванович, если ЦРУ уже знало об утечке⁈

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было, как за окном гудит ветер, заметая Лубянскую площадь. Краска медленно сходила с лица полковника Зуева, уступая место мертвенной бледности.

— Они позволили нам его украсть… — прошептал он, глядя сквозь меня.

— Они поняли, что если закроют доступ, мы запустимся без их модуля. Поэтому они экстренно написали боевой троян, замаскировали его под нужное нам обновление и оставили дверь открытой. Завернули в подарочную упаковку и ждали, пока наши разведчики это проглотят.

Я выпрямился, чувствуя, как по спине струится ледяной пот.

— Это не патч оптимизации. Это боевой вирус. Троянский конь, созданный эксклюзивно для нашего уральского реактора. Американцы поняли, что мы сами, своими руками, подключаем их софт к ядерной бомбе. Им оставалось только передать нам детонатор.

Зуев смотрел на меня остановившимся взглядом. Вся мощь КГБ, весь его авторитет сейчас ничего не значили перед лицом этой математически выверенной диверсии.

— Что происходит на станции? — хрипло спросил он.

— То, что и должно происходить, когда в систему загружен Троян. Реактор работает на номинальной мощности. Показатели на главном щите идеальные. Но на самом деле американский код подменяет телеметрию. Система прямо сейчас занижает теплоотдачу на турбины. Разница не рассеивается — программа заставляет реактор копить гигантскую тепловую энергию в первом контуре, скрывая реальные цифры в виртуальном «слепом» буфере памяти. Копит, чтобы перегреть активную зону до критического предела. Будет тепловой взрыв.

— Откуда ты знаешь? Если приборы врут?

— Волков. Тот самый Волков. В ночь перед пуском тайком оставил в коде свое несанкционированное окно. Возможность для ручного контроля. Именно это окно, эта кустарная заплатка, не учтенная американцами, сейчас показывает реальную картину. Волков видит, как набухает этот энергетический гнойник. Серов изолировал его, но систему решено пока не отключать. Мы не знаем, есть ли там защита от «дурака». Сброс питания может спровоцировать мгновенную детонацию.

Зуев закрыл лицо руками. Мы проиграли. Советская разведка попалась в интеллектуальную ловушку, расставленную заокеанскими стратегами.