Следующим утром я приступил к реализации своего замысла и направился в Академию наук СССР. Член Президиума Мастрюков сидел за массивным столом, просматривая гранки какого-то доклада. Увидев меня, он отложил карандаш и кивнул, указывая на кресло для посетителей.

— Слушаю вас, Виктор. Что на этот раз привело Комитет к нам? — голос академика звучал ровно, с легкой долей профессионального скепсиса.

Я сел, положив на стол тонкую папку.

— У меня поручение, требующее вашего прямого участия, товарищ академик. Нас интересует аналитический срез по уральскому промышленному кластеру.

Мастрюков чуть прищурился.

— Урал? Комитет не устраивают официальные сводки Госплана?

— Официальные сводки Госплана предназначены для докладов на Пленумах, — сухо ответил я. — Нам нужно научное исследование.

Академик медленно кивнул.

— Мне довелось слышать про необъяснимую энергетическую избыточность на Урале. Это феномен нам действительно интересен.

— Именно поэтому я здесь, — я выдержал паузу. — Комитет инициирует создание закрытой рабочей группы. Вы запросите реальные данные: фондоемкость, динамику производительности труда, скрытые логистические разрывы, реальную загрузку предприятий. И подготовите подробный, не причесанный отчет.

— Разумная инициатива, — Мастрюков потянулся к блокноту. — Я поручу это Институту экономики. Там есть крепкие специалисты по планированию и статистике. Сформируем группу…

— Есть одно условие, — я сменил тон на более сухой, чиновничий. — В группу потребуется включить специалиста по социальной философии. Уральский феномен нужно оценивать не только в рублях, но и в идеологических рисках. Как изменится рабочий класс? Что будет с настроениями? Нам нужен профильный срез.

Мастрюков поморщился.

— Институт философии? — он отложил ручку. — Виктор, при всем уважении, они не отличат баланс основных фондов от норматива оборотных средств. Зачем им доступ к закрытой статистике?

— Нам нужен сравнительный анализ с западными социальными моделями. Нужна свежая кровь. Кандидат наук, который реально сидит в спецхранах и препарирует западную технократию. Лучше из молодых «рабочих лошадок», наставляемый почетным академиком.

Мастрюков замолчал, сканируя в уме кадровый резерв. Он был умным человеком и прекрасно понимал правила аппаратных игр. Чекист только что загнал его в очень узкий коридор: философ, западник, молодой кандидат наук, работающий в связке с кем-то из старой гвардии. Выбор сузился до пары фамилий.

Ученый вздохнул, его профессиональный скепсис уступил место бюрократическому прагматизму.

— Есть молодой специалист, Фомин Валерий Аркадьевич. Он отлично подходит под ваш запрос. Я оформлю прикомандирование. Но предупреждаю: если его выводы окажутся профанацией, Академия не станет подписываться под его частью доклада.

— От него требуется только черновой социальный срез, — спокойно ответил я, поднимаясь с кресла. — Строгая научная часть отчета останется исключительно за вашим Институтом. Благодарю за содействие, товарищ академик.

Три часа четырнадцать минут ночи. Я мерно, как тяжелый маятник, раскачивался на одном месте в центре спальни. Ворс ковра под босыми ногами давно примялся. Темная комната с задернутыми плотными шторами казалась герметичной коробкой.

Сын на моих руках не просто плакал. Он кричал на одной звенящей, почти ультразвуковой ноте, которая просверливала черепную коробку. Его тело выгибалось жесткой дугой, мышцы спины и шеи были напряжены до состояния камня. Маленькие кулачки сжались так плотно, что костяшки пальцев побелели в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щель в занавесках. Это уже продолжалось седьмую ночь подряд.

Ведомственная поликлиника Комитета государственной безопасности оказалась абсолютно бесполезна. Три дня назад мы привезли туда ребенка. Я помнил специфический запах кварцевых ламп в светлых коридорах, помнил уверенный голос нашего педиатра с тридцатилетним стажем, жены полковника из Восьмого главка. Она долго осматривала выгибающегося младенца, слушала сердце, проверяла рефлексы. А затем выдала набор сухих, ничего не значащих штампов.

«Атипичный гипертонус. Повышенная возбудимость нервной системы. Возможно, реакция на перемену атмосферного давления или раннее прорезывание зубов. Подавайте микстуру с цитралью, легкие отвары корня валерианы. При сильных приступах — микродозы фенобарбитала. Не паникуйте, товарищ старший лейтенант. Такое бывает у мальчиков, перерастет».

Советская медицина, даже номенклатурная, пыталась лечить внешние симптомы стандартными алгоритмами, совершенно не понимая корневой причины. В 1984 году у них просто не существовало диагностического инструментария. В моем времени, в 2011-м, ребенку немедленно сделали бы нейросонографию, магнитно-резонансную томографию головного мозга, детально расшифровали бы электроэнцефалограмму и выявили очаг патологической активности. Здесь же, опираясь на визуальный осмотр и деревянный стетоскоп, врачи действовали вслепую.

Дверь в спальню бесшумно открылась. В комнату вошла Лена. В полумраке она выглядела уставшей. Прежняя собранность референта КГБ исчезла без следа. Осунувшееся, серое лицо, глубокие тени под глазами, заострившиеся скулы. Отсутствие сна за неделю выжгло из нее все ресурсы. Она двигалась механически, как человек, находящийся в глубоком ступоре. Домашний тыл, ради безопасности которого я начал опасную игру с резидентурой ЦРУ, рассыпался на моих глазах.

— Витя, давай я, — ее голос прозвучал бесцветно, без интонаций. — Тебе на службу к девяти. Иди ложись.

— Спи, Лена, — ровно ответил я, не прекращая раскачиваться из стороны в сторону.

— Ты не спал третьи сутки, — она подошла вплотную, и я почувствовал, как ее трясет от нервного озноба. — Ты не сможешь работать. Дай его мне.

Она протянула руки и осторожно, стараясь не делать резких движений, забрала у меня жесткое, содрогающееся от плача тело сына. Я посмотрел на ее опущенные плечи и понял констатацию факта: мы тонем. Мой аппаратный вес, мои аналитические выкладки по Горбачеву и многоходовки с «Духовником» не имели здесь ни малейшего значения.

Я вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь спальни и прошел к тумбочке. Тяжелая эбонитовая трубка телефона легла в ладонь. Я не стал включать свет. Диск аппарата с сухим, металлическим треском отсчитал цифры. Я набирал домашний номер подполковника Юрия Серова.

Было три часа двадцать пять минут ночи.

Длинные гудки шли долго. Звонить старшему офицеру домой в такое время означало грубейшее нарушение субординации и негласного кодекса Комитета.

Наконец на том конце щелкнуло.

— Да, — голос подполковника прозвучал мгновенно сбросившим сон, жестким и собранным.

— Юрий, это Ланцев. Извини за время.

Повисла короткая, плотная пауза. Серов был тертым чекистом. Он за секунду оценил ситуацию: я не стал бы звонить ночью из-за рабочих шероховатостей.

— Что случилось?

— У меня семейная проблема. С сыном. Мы не спим седьмые сутки. Поликлиника Комитета расписалась в бессилии. Ставят гипервозбудимость, выписывают какие-то травы.

Я сделал короткий выдох, глядя в темноту прихожей.

— Его надо осмотреть. У тебя есть контакты по линии здравоохранения. Мне нужна эта связь.

Серов не стал тратить время на утешения или бытовые сомнения. Он оперировал фактами. В трубке послышался шорох — подполковник сел на кровати и потянулся за сигаретами. Щелкнула зажигалка.

— Слушай. Пятый отдел курирует Институт неврологии. Прямо с утра я свяжусь с начальником отдела. Мы организуем тебе прием. Привезешь ребенка, они сделают полное исследование на том оборудовании, которого нет в обычных клиниках.

— Принято. Буду должен, Юрий.

— Увидимся на работе.

В трубке пошли короткие гудки. Я медленно опустил трубку.

За стеной монотонно плакал сын. Лена тихо пела колыбельную. Этот звуковой фон не менялся до самого рассвета. Короткий провал в сон на кухонном диване не принес физического восстановления.

Утренний алгоритм — кофе, служебная машина, проверка пропуска на вахте Лубянки — был отработан на мышечной памяти.

К девяти утра я сидел за рабочим столом. Строки машинописного текста на стандартном бланке наружного наблюдения теряли резкость, сливаясь в сплошные серые полосы. Я с силой потер переносицу, пытаясь сфокусировать зрение. Хроническая депривация сна — один из самых эффективных методов допроса без физического воздействия — сейчас применялась ко мне в домашних условиях.

Монотонный гул вентиляционной решетки под потолком кабинета на Лубянке казался мучительным. Я сделал глоток остывшего, горького чая и заставил себя вернуться к документу. Сводка Седьмого управления КГБ фиксировала передвижения объекта «Духовник» за прошедшие двое суток. Вчера Ричард Болтон провел двенадцать минут в Музее изобразительных искусств имени Пушкина. Там зафиксирован его первый прямой контакт с Валерием Фоминым.

Аналитический процесс вяз. Физиологическое истощение снижало концентрацию. Сознание постоянно возвращалось к клинической картине: выгибание спины и непрекращающийся крик Алексея. Ведомственная медицина оказалась бессильна.

Зуммер аппарата внутренней связи вырвал меня из микропровала в сон.

— Ланцев, зайди, — коротко бросил полковник Зуев.

Я собрал листы сводки, поместил их в сейф, выверенным движением поправил галстук и вышел в коридор. Шаги по ковровой дорожке давались тяжело, вестибулярный аппарат работал с задержкой.

Зуев сидел за своим массивным столом, изучая сводку.

— Садись, Виктор, — полковник не поднял головы, продолжая делать пометки карандашом на полях документа. — По Фомину. Наружка дала подробный хронометраж: визуальный контакт в музее длился ровно двенадцать минут. Будем обрывать связь философа с дипломатом или посмотрим, как далеко он зайдет?

Ответ требовал концентрации, которую приходилось собирать по крупицам.

— Предлагаю пока не вмешиваться. Фомин должен действовать естественно, в своем привычном ритме. Пусть варится в собственном соку.

Зуев отложил карандаш и поднял на меня взгляд. Его глаза, глаза настоящего чекиста с двадцатилетним стажем, быстро и жестко просканировали мое состояние. Он зафиксировал всё: микрозадержки в речи, отсутствие привычной агрессивной концентрации, красные белки глаз и нездоровую бледность кожи.

Полковник откинулся на спинку кожаного кресла. На его лице появилось выражение сдержанной, почти отеческой иронии, которая редко прорывалась сквозь служебную субординацию.

— Понятно, — протянул он. — Молодой отец познает все прелести быта? Колики, газики, бессонные ночи? Понимаю, Виктор, все через это проходили. Первое время тяжело. Но на службе нужно быть в форме. Сходи в буфет, выпей крепкого кофе, умойся холодной водой.

Я посмотрел полковнику прямо в глаза. Ситуация требовала сухой констатации фактов, без попыток сохранить лицо бравого офицера.

— Это не колики и не режущиеся зубы, товарищ полковник, — ровно ответил я. — У ребенка тяжелое, нетипичное неврологическое расстройство. Семь суток практически без сна. Поликлиника Комитета не справилась. Сейчас он с женой находится в Институте неврологии Академии медицинских наук.

Ирония мгновенно исчезла с лица Зуева.

— Почему не доложил утром? — жестко спросил он.

— Считал, что смогу контролировать свое состояние.

— Контролировать, — эхом отозвался начальник.

Он придвинул к себе мою папку.

— Оставь материалы. В таком состоянии от тебя здесь пользы нет, только риск оперативной ошибки. Болтон ошибок не прощает. Бери дежурную служебную «Волгу» в гараже и немедленно поезжай в институт к семье. Займись ребенком. На сегодня ты освобожден. Выполнять.

— Есть, — я поднялся с кресла, коротко кивнул и направился к выходу.

Выйдя на улицу Дзержинского, я вдохнул холодный, загазованный московский воздух. Серая служебная «Волга» ждала у подъезда. Сев на заднее сиденье, я назвал водителю адрес на Волоколамском шоссе. Машина плавно влилась в поток. Я закрыл глаза и проспал всю дорогу до Института неврологии АМН СССР.

Это был не обычный районный стационар, где пахнет хлоркой и столовской едой, а закрытый сектор. Пройдя пост дежурной медсестры, я направился в конец левого крыла, к кабинету руководителя нейрофизиологической лаборатории. Я открыл массивную дверь тихо, без стука, не привлекая лишнего внимания.

Кабинет был залит дневным светом. Лена сидела у окна. Напряжение выдавали только плотно сцепленные руки.

На смотровой кушетке спал сын — судя по глубокому, неестественно ровному дыханию, после мощной инъекции успокоительного.

За широким столом сидел пожилой профессор в массивных роговых очках. Перед ним змеилась длинная, сложенная гармошкой бумажная лента электроэнцефалограммы, испещренная острыми графиками.

Я молча подошел к Лене и положил ладонь ей на плечо. Она вздрогнула, затем накрыла мою руку своей ледяной ладонью, не произнеся ни слова. Профессор поднял от ленты тяжелый, уставший взгляд.

— Вы супруг Елены Сергеевны? — уточнил он.

Дождавшись моего кивка, врач снял очки, потер переносицу и снова посмотрел на графики.

— Я изучил результаты сканирования. Картина крайне нетипичная для младенца данного возраста. Физиологически, с точки зрения анатомии, ребенок развит абсолютно нормально. Нет ни гидроцефального синдрома, ни органических поражений тканей.

Он взял в руки конец ленты ЭЭГ и развернул ее к нам.

— Но электрическая активность коры головного мозга демонстрирует патологические очаги. Видите эти пики? Это высокочастотные бета-ритмы и элементы эпилептиформной активности. У младенцев в состоянии покоя доминируют медленные волны. Таких амплитуд быть не должно в принципе.

Профессор сделал паузу, тщательно подбирая слова.

— Выражаясь понятным вам языком: такая картина энцефалограммы характерна для взрослого человека. Причем человека, длительное время находящегося в состоянии запредельного, перманентного стресса или посттравматического шока. Нервная система вашего сына перегружена сигналами, которых в его реальном физическом опыте просто не существует. Его мозг генерирует реакции на угрозы, которых он никогда не видел. Как следствие — хроническая гипервозбудимость, полное нарушение циклов сна и судорожная готовность мышц.

Я стоял неподвижно, глядя на бумажную ленту, и с ясностью понимал физику произошедшего процесса. Врач описывал не болезнь ребенка. Врач описывал мое собственное состояние. Это была чистая, незамутненная проекция.

Перенос моей информационной матрицы из 2011 года в другое тело не мог пройти бесследно. Постоянный аналитический форсаж и оперативное напряжение требовали биохимических ресурсов. Я тащил эту скрытую паранойю в дом. Лена считывала угрозу инстинктивно. Жизнь рядом с мной повлияла ее нервную систему. Ее гормональный сбой пробил плацентарный барьер. Сын принял удар на себя.

Ребенок на нейронном уровне принял на себя часть моей оперативной нагрузки. Система, чью историю я взломал, взяла свою плату, ударив рикошетом по самому незащищенному звену.

— Лечение? — мой голос прозвучал сухо, без единой эмоциональной ноты.

Профессор вздохнул, придвинул к себе бланк рецепта с гербом клиники и взял перьевую ручку.

— Назначим курсовой прием фенобарбитала в микродозах. Плюс сульфат магния внутримышечно для снятия мышечного тонуса. Это обеспечит торможение центральной нервной системы, купирует судорожную готовность. Ребенок будет спать и восстанавливаться.

— И остановится в развитии, — я смотрел прямо в лицо врача, не отводя взгляда.

Ручка врача замерла над бумагой. Он смерил меня недовольным взглядом номенклатурного светила, не привыкшего к пререканиям со стороны родственников пациентов.

— Товарищ, я понимаю ваше эмоциональное состояние. Но я доктор медицинских наук, а вы, при всем уважении к вашему ведомству, дилетант. Это официально утвержденный Минздравом протокол для терапии подобных патологий.

— Фенобарбитал — это прошлый век. Я прекрасно знаю, что уже существует химия нового поколения.

Профессор замер. Несколько секунд он смотрел на меня, заново оценивая уровень моей осведомленности.

Затем он перевел взгляд на мою жену.

— Елена Сергеевна, — голос врача стал мягче. — Подождите в коридоре, пожалуйста. Нам с вашим супругом необходимо обсудить ряд специфических медицинских вопросов.

Лена посмотрела на меня пустым взглядом, молча поднялась и вышла, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь.

Оставшись со мной один на один, профессор снял очки, достал из кармана халата платок и тщательно протер линзы. Вся его академическая спесь исчезла.

— Виктор, — тихо и совершенно иначе произнес он. — Не знаю, по какой линии вы получаете информацию, но вы правы. Поэтому я скажу вам правду. Не для медицинской карты и не для протокола. Фенобарбитал — это действительно прошлый век. Грубый инструмент. Но у меня нет ничего другого.

Он указал рукой на энцефалограмму.

— Ребенку нужна сложная, таргетная нейрофармакология, способная купировать такие очаги без ущерба для когнитивного развития — сейчас она проходит финальные стадии клинических испытаний в США и клиниках Западной Германии. Американские лаборатории шагнули далеко вперед в исследовании электрической активности мозга.

Профессор надел очки и сцепил руки в замок.

— С таким нетипичным диагнозом вашему сыну нужна сложная диагностика в динамике и западная фармакология. У нас в Союзе этого нет. Мы отстали в этой узкой сфере на десять лет. Более того, в связи с последними технологическими санкциями и охлаждением отношений, прямые закупки оборудования и новых препаратов по линии сложной неврологии заморожены. Я могу выписать вам рецепт на фенобарбитал. Но я не могу выписать вам чудо. Современных вальпроатов вы не отоварите ни в одной спецполиклинике Четвертого управления Минздрава, включая кремлевскую. Их просто физически не ввозят в страну. Я как врач глубоко сожалею, но это объективная реальность.

Я стоял посреди кабинета, чувствуя, как холод поднимается от пола, сковывая мышцы. Диагноз был окончательно поставлен, и он не касался моего ребенка. Это был диагноз государственной системе.

Я молча кивнул профессору, взял со стола бумажную ленту ЭЭГ, аккуратно свернул ее и вышел в коридор. Лена сидела на кушетке у стены, подняв на меня потухший, вопросительный взгляд. Я подошел, обнял ее за плечи.

В моем сознании с ясностью сформировалась одна мысль. Я переписывал государственные экономические планы. Я обладал знаниями, позволяющими ломать сложнейшие многоходовки резидентуры ЦРУ, спасая огромную, великую империю от геополитического краха. Я был самым эффективным защитником этого государства.

Но это самое государство, с его ракетами, танками и КГБ, было технически, системно не способно спасти моего собственного сына. Этот парадокс был жесток. Я защищал систему, которая не могла защитить мою семью.