У меня еще с прошлой жизни осталась повадка: увидел чужой бизнес — познакомился с владельцем, выяснил, на кого оформлено имущество, а уже после решил, кому оно будет принадлежать к вечеру. Ну и главное — как отжать его без палева.

Место словно специально создано для разбоя: узкое устье, лес подступает к воде, по берегам — камни, коряги и вывороченные с корнями деревья. За каждым можно спрятать стрелка. Тропа уходила вверх по склону, но свежих следов большой партии на ней не было.

Значит, хозяева прибывали с моря.

Оставалось выяснить, когда и в каком количестве.

Сама ловушка оказалась не такой простой. Два ряда кольев расходились от берега широкой воронкой, между которыми тлинкиты вплели прутья, ветви и тонкие жерди. У входа расстояние оставалось большим, дальше проход сужался и заканчивался несколькими плетёными корзинами.

Сейчас часть кольев едва выступала из воды. Выше темнели мокрые полосы, показывая, насколько поднимается прилив.

Но как это все фунициклирует, мне оставалось непонятно.

Поясните мне городскому, как эта хрень работает? — попросил я Мезенцева.

Все наперебой бросились объяснять. Тыгак вошёл по колено в студеную воду, показал на широкий проход и поднял ладонь.

— Большая вода. Рыба идти.

Пальцами второй руки изобразил косяк, проходящий между загородками. Потом опустил ладонь, развернул пальцы назад и ткнул в корзины.

— Малая вода. Рыба здесь.

— На приливе заходит, — перевёл Мезенцев. — Когда вода убывает, рыба идёт обратно, а её стенками в корзины гонит.

Теперь дошло даже до городского.

Короче, тема такая. На большой воде загородка почти скрывалась, и рыба заходила в устье с приливом, не замечая подвоха. Море отступало — косяк кидался обратно, упирался в плетёные стены и, чем дольше метался, тем глубже забивался в сужающийся проход. До самых корзин.

Никакого пороха и промокших сапог. Больше не надо геройски гоняться по лесу за оленем, который категорически не желает участвовать в обеспечении Русской Америки продовольствием. Один раз поставил забор — и еда приходит сама.

В девяностые за такой бизнес пришлось бы платить крыше, пожарным, милиции, санэпидстанции и ещё нескольким людям из контор с трёхбуквенными аббревиатурами, чьих должностей никто не знал. Здесь схема проще: тлинкиты — сразу и хозяева, и налоговая, и ОПГ.

На берегу блестели свежая чешуя и рыбьи головы, валялись кости и короткая жердь с крюком для вытаскивания корзин. Один кол заменили совсем недавно — древесина еще не успела потемнеть.

Ловушка работала, можно сказать, на автомате. Но главное было даже не в конструкции…

Это, кроме всего прочего, еще и заявка на владение этим берегом. Такое сооружение можно использовать только там, где никто не посмеет забрать улов, сломать загородку или подождать хозяев в кустах с заряженными ружьями. Рыбная ловушка была одновременно декларацией права собственности.

Тлинкиты вбили колья поперёк реки и тем самым сообщили всему побережью: здесь наша вода, рыба и люди. Несогласные останутся без скальпов.

Мне это до боли напомнило 90-е. Экономика, как здесь, так и там,, стояла на вооружённой охране, только в Москве девяностых за ларьком стояли братки с натруженными мозолистыми костяшками пальцев, а за ним еще один с обрезом, а на Ситке — целый клан дикарей с томагавками и боевыми лодками.

— Они вернутся? — спросил я.

Мезенцев передал вопрос Тыгаку. Тот посмотрел на воду, ткнул пальцем в мокрую полосу на колу, затем указал на большой камень посреди устья. Сейчас наружу торчала только его округлая вершина.

— Камень весь, — сказал он. — Тлинкит идти.

— Когда?

Тыгак поднял два пальца.

— Часа через два, — пояснил Мезенцев. — Может, немного раньше. Когда вода спадёт до камня, рыбу придут выбирать.

Прекрасно. Тлинкиты сами назначили время встречи. За них это сделал океан, а он куда пунктуальнее любого начальства.

Прошёл вдоль берега, примеряясь к местности.

За выворотнем можно уложить троих стрелков. Ещё четверых спрятать между камнями. Там они держат лодку под огнём. Если несколько человек посадить выше по тропе, хозяева окажутся зажаты между водой и лесом.

— Фрол, люди стрелять смогут?

Мезенцев оглянулся на байдарки.

— Стрелять смогут. Только у двоих порох отсырел. Гришка ладони веслом разодрал, Савельев ногу подвернул. Да и мясо куда девать?

Байдарки сидели низко. Внутри лежали оленьи туши, шкуры, оружие и всё наше добро. Начнётся бой — половина людей останется охранять добычу. А если придёт не одна бата, а две, сами превратимся в рыбную ловушку. Только вместо рыбы — очень удивлённые русские.

Тыгак присел у воды, показал на широкий отпечаток лодочного днища и развёл руки.

— Бата. Большая.

— Давно? — спросил через Мезенцева.

Кадьякец потрогал влажный песок.

— Сегодня. Утро.

Значит, хозяева действительно приходили большой лодкой. Десяток воинов, а то и больше. Они могли высадиться не там, где нам хотелось, обойти по лесу или сами положить стрелков в засаду.

Очень хотелось остаться.

Ещё сильнее хотелось не закончить первую сухопутно-морскую операцию в виде голов, выставленных возле тлинкитского дома.

Сейчас мы, возможно, убили бы двоих или троих. Первый залп, крики, беготня — остальные ушли бы в лес или оттолкнули бату. После этого Котлеан понял бы, что у ловушек опасно, и начал присылать больше воинов.

Нет. Бить следовало один раз, но так, чтобы противник запомнил надолго.

Нужны были пленные, их лодка, и главное — победа, которую увидят алеуты.

Они ходили по морю лучше тлинкитов, но боялись больших бат — и не без причины. В байдарке два человека: один гребёт, другой успевает выстрелить один раз, после чего пытается перезарядиться, не утопив порох, шомпол и собственную задницу. В бате сидит десяток воинов. Там можно грести, стрелять, менять оружие и ещё обсуждать, кого первым будут снимать с вертела.

Алеутам требовалось показать тлинкитскую бату, приведённую на буксире, и её хозяев, сидящих связанными на дне.

Конечно, решился я на этакое дело не сразу, правитель Баранов же мне велел разведывать местность, а не самовольно начинать войну. Ну а засада, захват лодки и связанные пленные под определение разведки подходили примерно так же, как рэкет под благотворительность.

Но в девяностые документы всегда оформляли после сделки.

— Уходим, — приказал я.

Мезенцев удивился:

— Не дождёмся?

— Сегодня нет. Люди устали, порох сырой, лодки мясом забиты. Постреляем, напугаем и уйдём ни с чем. Мне нужно, чтобы никто не ушёл.

Тыгак посмотрел на меня внимательнее. Кажется, понял и без перевода.

— Завтра вы с Фролом вернётесь, — сказал я. — Только смотреть. Не стрелять.

Мезенцев начал переводить, помогая себе руками.

— Ищите другие ловушки. На островах, на материке — везде. Сколько людей приходит, когда, где и на каких лодках они высаживаются. Проследите, куда ведут тропы. Найдите место, куда приходит одна бата и откуда её нельзя быстро увести.

Тыгак слушал, кивал, иногда переспрашивал отдельными словами.

— Котлеан? — спросил он.

— Если повезёт. Но за ним не гоняться. Сначала нужны его люди и лодка.

Тыгак провёл ребром ладони поперёк горла.

— Не всех, — уточнил я. — Живые тоже пригодятся.

Он посмотрел на меня с сомнением. Для нормального промыслового человека живой враг был примерно тем же, чем для купца живой должник: источником будущих хлопот.

— Никакого боя, — повторил я Мезенцеву. — Увидели, посчитали, вернулись. Кто полезет за скальпом без приказа, не получит ничего. Кроме неприятностей.

Ловушку оставили нетронутой. Даже рыбу из корзин не взяли.

Через два часа тлинкиты придут выбирать свой улов, уверенные, что побережье принадлежит им. У них не было причин ожидать чужаков и сегодня.

Наше возвращение наделало много шума. Мы ещё не успели подойти к пристани, а по берегу уже бежали люди. Кто-то заметил рога, торчавшие из байдарки, кто-то разглядел свёрнутые шкуры.

Моана примчалась первой, заглянула в байдарку, увидела мясо и издала такой победный крик, будто я привёз ей голову английского короля.

— Федя! Много мясо!

— Три оленя.

Она потрогала рога, потом меня за плечо, словно проверяла, не выросли ли у мужа за время отсутствия дополнительные мышцы.

На Маркизах свинина и собачье мясо считались серьёзным угощением, а крупного зверя там почти не водилось. Да что там — я хорошо помнил как король Нуку-Хивы (мой тесть) торговался с Крузенштерном за свинью, никак не желая с ней расстаться. Так что, человек, способный притащить домой целую гору мяса, автоматически становился великим охотником, богатым вождём и очень завидным супругом.

Моана принялась объяснять это окружающим.

— Федя сильный. Федя олень убить. Три!

Тыгак слушал с прежним выражением человека, давно отказавшегося удивляться белой наглости. Мезенцев кашлянул в бороду.

— Не три лично, конечно, — уточнил я. — Одного с половиной.

Моана не поняла и продолжила хвалиться мной.

Тея подошла, осмотрела мясо, потрогала шкуру, потом спросила:

— Завтра что есть?

Вот за что я любил эту женщину: она умела одним вопросом испортить любой праздник и одновременно спасти хозяйство.

Кусков уже распоряжался разгрузкой. Куски мяса переносили к складу, складывали на чистую кору, отделяли лучшие части. Архипыч кружил рядом, как старый ворон над полем боя.

— Этот окорок в дом, — распорядился он, хватая самый жирный.

— В общую кухню.

— Ваше сиятельство сами зверя били.

— Потому и должен подать пример умеренности.

— Умеренность, батюшка, хороша после обеда.

Он всё-таки отрезал кусок и спрятал под кафтан. Не столько из жадности, сколько из принципа. Верный слуга обязан был защищать барина от голода, особенно когда сам барин мешал этому своими реформами.

Кусков подсчитал добычу и быстро вернул всех к реальности.

— Если на всех раздать, на один раз хватит.

— На два, если порции уменьшить.

— Тогда люди только разозлятся.

Это я понимал. Народ способен простить власти многое, кроме слишком тонкого ломтя мяса.

Три туши ещё недавно казались огромными. Мясо распалось на несколько куч, возле которых уже стояли сотни будущих едоков. Возле склада выросла куча костей — рёбра, лопатки, позвонки, расколотые суставы.

Мяса на них оставалось немало, но промышленные смотрели на всё это как на будущий корм для собак. Один уже потащил оленью голень к помойной яме.

— Стоять!

Мужик замер.

— Ты куда казенное добро потащил, изверг бородатый?

— Так кость же, ваше сиятельство.

— Вижу, что не икона. Клади обратно, лишенец!

Подошёл, поднял тяжёлую берцовую кость. Внутри белел костный мозг, на суставах висели жилы и обрезки мяса. Выбрасывать такое при голоде мог только человек, которому Господь выдал желудок, но совсем забыл про мозг.

В девяностые из худшего сырья делали колбасу, продавали под видом «Докторской» и ещё получали благодарность от покупателей. А здесь добрый бульон отправляли собакам.

— Значит так. Слушай мою команду. Все кости рубить, — распорядился я. — Крупные расколоть вдоль. Потом в котлы и варить до ночи. Этими своими головами рыбьими, квашеными живность кормить будете. Тьфу, даже произносить противно!

Кусков недоверчиво покосился на груду.

— Один навар выйдет.

— Именно. На костном бульоне сделаем щи.

— Капусты нет.

— Будет морская.

Он посмотрел в сторону бухты, потом снова на меня.

— Из водорослей?

— Из ламинарии. Она после шторма по всему берегу лежит. Промыть, порубить, ошпарить — и в котёл. Получатся щи. Не московский трактир, конечно, но желудок претензию не подаст.

Кусков задумался.

— Рыбный дух будет.

— У нас половина колонии пахнет рыбой. Никто не заметит.

Понятное дело, работников на это дело никто выделять не собирался. Сбор водорослей решили поручить слабому полу.

Женская часть Ново-Архангельска собралась весьма быстро. Желание добыть еды действовало на людей лучше барабанного боя и императорского указа.

— Значит так, — начал я. — Идёте на берег и собираете длинные бурые водоросли. Нормальные, не гнилые, без песка и дохлой рыбы.

Широкая баба упёрла руки в бока.

— А которые молодые-то, ваше сиятельство? У них бороды не растёт.

— Которые светлее, тоньше и не расползаются в руках.

Сухая подхватила:

— А ежели краб сидит?

— Краба тоже несите. Краб, он скотина нажористая!

Бабы загоготали. Алеутки не поняли слов, зато поняли смех и тоже заулыбались.

Тут появились Моана и Тея. Обе уже успели переодеться в тёплые меховые парки. Моана оглядела корзины и немедленно встала рядом с алеутками.

— Я идти.

— Там холодная вода.

— Моана море знать.

С этим спорить было трудно. На фоне наших русских женщин, осторожно обходивших каждую лужу, маркизка действительно выглядела специалистом по морю.

Тея взяла пустую корзину и молча встала рядом.

Широкая русская баба оглядела их обеих с ног до головы.

— Эти-то с нами? — презрительно спросила она.

— С вами, — подтвердил я. — Моана знает морские растения. Тея проследит, чтобы Моана не собрала всё побережье вместе с камнями.

— Хорошо, — решила женщина. — Коли работать умеют, примем.

Моана слов не поняла, но тон уловила. Улыбнулась во весь рот и сунула русской корзину побольше. Та хмыкнула, забрала её и взамен поправила на моей островитянке капюшон.

Международная интеграция состоялась.

Женская партия двинулась к берегу. Русские впереди обсуждали, сколько водорослей можно унести за раз. Алеутки показывали, где после отлива остаются лучшие пласты. Моана уже через минуту что-то громко доказывала им жестами, а Тея шла посередине и внимательно слушала всех сразу.

Через час они вернулись мокрые, красные от ветра и нагруженные так, словно разграбили подводный огород.

Ламинарию промыли в пресной воде, обдали кипятком и порубили полосами. К тому времени кости уже кипели в двух больших котлах, а воздух пропитался ароматом мяса и дыма. В жирный бульон отправили водоросли, коренья и остатки лука из компанейских запасов. Варево получилось вполне приличным, — наваристым, густым, хоть и подозрительно темным.

Первой попробовала широкая баба. Зачерпнула ложкой, подула, хлебнула.

— Щи как щи, — постановила она. — Только морем отдают.

— На Ситке даже люди морем отдают, — ответил я. — Ешьте.

К вечеру кости выварили почти дочиста. Из того, что собирались выбросить, вышли два котла горячей еды.

Моана сидела рядом с русскими женщинами, дула на ложку и повторяла новое слово:

— Шши. Ши. Щщи…

Ей поправляли произношение, подливали ещё и учили макать в бульон хлеб. Тея уже помогала раздавать миски алеутским детям.

— Часть сразу в котлы, — решил я. — Раненым, больным и тем, кто весь день таскает брёвна. Остальное сохранить.

— Соли нет — возразил Кусков. — Воздух сырой. В таком месте мясо скорее сгниёт, чем высохнет.

— Закоптим, — сказал Мезенцев. — Тонко порезать, над слабым дымом держать. Так постоит.

К вечеру возле склада уже строили коптильню.

Ничего сложного: яма для огня, крытый навес, жерди для мяса. Между очагом и навесом прокопали короткий ход, чтобы до мяса доходил не жар, а густой остывший дым. Крупные куски разрезали вдоль, остальные превратили в длинные полосы.

Моана смотрела на это с явным недоверием.

— Хорошее мясо портить.

— Ну что ты, дорогая! Мы его спасаем.

Она подняла тонкую полосу, через которую почти просвечивал вечерний свет.

— Это мало мясо.

— Зато долгое.

— Мясо должно быть толстое.

Поразмыслив, я решил, что в её словах несомненно имелась логика. Хорошему куску и рот радуется!

Тея без разговоров взяла нож и стала резать следующую часть. Через несколько минут Моана тоже присоединилась, но старалась оставлять свои полосы вдвое шире.

Архипыч заведовал дымом. Сырой хворост чадил великолепно. Через час возле коптильни нельзя было дышать, зато ни одна муха не рискнула бы приблизиться даже из любопытства.

— Сгорим, — кашляя, сообщил Кусков.

— Значит, мясо останется цело.

— Кому?

— Следствию.

Кусков не понял юмора, но спорить не стал.

Пока мясо коптилось, я задумался о весенней путине: рыбы придет столько, что нынешние три оленя покажутся мелкой разминкой. Часть улова можно будет посолить, если Лисянский вернётся вовремя, а остальное закоптить. Но такой огромный улов сразу не разделаешь и не засолишь — нужен был холод. Раньше такой вопрос решался одним звонком: приезжали ребята и ставили холодильную камеру. Здесь же до ближайшего холодильника оставалось лет сто.

— Будем строить ледник, — объявил я.

Кусков посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Льда пока нет, ваше сиятельство!

— Будет.

— Тогда и строить начнём.

— Тогда не до того будет. Сейчас надо, пока у нас люди еще могут на ногах стоять.

Объяснил задумку. Надо устроить глубокий погреб на теневом склоне, стены проложить мхом, дверь двойная, снизу — отвод для воды. Зимой набьём его льдом и снегом. Весной станем складывать туда сельдь.

— Земля здесь сырая, — возразил Кусков. — Выроем яму — получим колодец.

— Поэтому сначала ищем сухое место.

В прошлой жизни котлованы всегда начинали копать до того, как получали заключение геологов. Потом приезжали геологи, находили грунтовые воды, проект дорожал втрое, и кто-то покупал новую машину. Родные девяностые научили не бояться ошибок, а заранее понимать, кто за них заплатит.

Рабочих отправили по склону за будущим домом Баранова. Искали северную сторону, толстый мох, место под деревьями, куда почти не заглядывало солнце.

Первая яма сразу наполнилась водой, во второй лопаты упёрлись в корни. В третьей нашли только холодную грязь и несколько очень недовольных жуков.

— Может, хватит искать Сибирь на Ситке? — спросил Кусков.

— Я ищу холод. Сибирь придёт потом, когда чиновников пришлют.

На четвёртом участке один из алеутов ударил киркой и выругался. Мы решили, что наткнулся на камень. Сняли мох, убрали перегной. Под ним лежала твёрдая серая земля.

Рабочий снова ударил киркой. От грунта откололся кусок, внутри блеснул лёд.

Кусков присел, потрогал рукой.

— Промёрзло.

— Глубоко?

Начали расчищать. Верхний слой был мягче, ниже шёл твёрдый пласт с ледяными прожилками. Небольшой, местный, спрятавшийся под толстым мхом и вечной тенью.

Надежда найти здесь настоящую мерзлоту была примерно такой же, как встретить трезвого подрядчика в пятницу вечером. Но мы всё же нашли.

— Летом оттает, — предупредил Кусков.

— Пусть попробует. Мы сверху ещё льда навалим.

Углубляться начали сразу — стенки укрепляли брёвнами, плотно забивая промежутки мхом. С нижней стороны прокопали канавку для талой воды, а вход решили сделать двухдверным, коротким и низким. Сверху — толстое перекрытие, кора, земля и новый слой мха.

В общем, небольшой ледничёк мы соорудили. Пусть небольшой, но лиха беда начало!

Домой я вернулся затемно.

Внутри было жарко. На столе меня ожидала деревянная миска с жареной олениной. Моана сияла, Тея резала мясо на меньшие куски, Архипыч сидел у печи с невинным видом расхитителя общественной собственности.

— Федя кормит дом, — торжественно сказала Моана.

Прозвучало неожиданно приятно.

В прежней жизни кормить приходилось многих: работников, партнёров, ментов, чиновников, охрану и отдельных граждан, которые обещали меня не убивать. Но никто из них не смотрел с такой искренней гордостью.

Сел за стол. Моана положила мне кусок, себе — немного больше. Всё правильно. Уважение уважением, а семейный бюджет должен оставаться под надёжным контролем.

Наутро над коптильней висел густой дым, от трёх оленей уже почти ничего не осталось: часть съели, часть коптилась, немного отложили в холод. Праздник вышел короткий. Зато после него у нас появились коптильня, охотничья команда и ледник — пока, увы, совершенно пустой.

Через три дня вернулись Тыгак и Мезенцев — мокрые, небритые и пахнущие так, будто всё это время обнимались с дохлым сивучем. Зашли ко мне, наскоро соорудили на столе нечто похожее на карту. Камни стали островами, мох — лесом, а ложка почему-то Ново-Архангельском. Тыгак двигал щепки между камнями, тыкал пальцем в воображаемые устья и бросал короткие слова:

— Ловушка. Бата. Воины.

Мезенцев переводил.

— Здесь ходят с материка. Тут женщины и ребятишки. На дальний остров приходит одна большая бата. Человек десять, может, двенадцать. Все с оружием.

— Часто?

Фрол спросил у Тыгака. Тот показал на воду за окном, затем дважды загнул пальцы.

— Через два отлива, — решил Мезенцев. — Послезавтра опять будут.

Нужная ловушка стояла в узкой бухточке на небольшом острове. С одной стороны — каменный склон, с другой — густой ельник. Высаживались тлинкиты всегда в одном месте. Бату вытаскивали носом на гальку, двое оставались рядом, остальные шли к загородке.

— Берём эту, — решил я.

Кусков, до того молча наблюдавший за нашей географией из мусора, тяжело вздохнул.

— Александр Андреевич вам нападать разрешил?

— Разведывать разрешил.

— Двадцать ружей — странный инструмент для разведки.

— Зато дальновидный.

— Фёдор Иванович…

— Отвечать буду сам.

— В случае чего отвечать, может статься, будет уже некому.

— Тогда вопрос закроется естественным образом.

Кусков посмотрел на меня с выражением человека, который заранее готовил для Баранова объяснение, почему снова доверился полоумному графу. Однако спорить перестал.

Тлинкиты вбили колья поперёк воды и объявили своей не только рыбу, но и весь берег. Алеуты это проглотили, русские же пока делали вид, что не замечают. Пришло время напомнить о своем положении.

На байдарках я отказался идти сразу. Для охоты они годились прекрасно, для боя — примерно, как табурет для кавалерийской атаки. Кусков выделил две большие компанейские байдары. Просторные, устойчивые, по десятку людей в каждую.

— Вот уже ближе к делу, — сказал я, забираясь внутрь.

Здесь можно было держать запасные ружья, порох, верёвки и пленных. Гребцы не мешали стрелкам, а на носу оставалось место под небольшой фальконет. Последняя мысль понравилась особенно.

— Иван Александрович, найдите плотника. Пусть снимет размеры.

— С байдары?

— С неё. А лучше потом с тлинкитской баты.

— Вы её уже захватили?

— Я люблю заранее распоряжаться прибылью.

После нашей успешной охоты к моему отряду присоединилось еще с полдюжины охотников. Сам факт меня порадовал, а вот осмотр их оружия испортил настроение: ружья у людей были всех возможных калибров и степеней умирания.

— Это кто вам дал? — спросил я владельца.

— Компанейское.

Всё ясно. Казённое имущество переживёт владельца хотя бы потому, что убьёт его первым.

Негодные ружья отложили, остальные пристреляли. Для каждого промерили ствол, подобрали пулю, нормальную навеску и пыж. Выяснилось, что многие промахивались не от кривых рук, а потому что стреляли пулей на полкалибра меньше нужного. Она болталась в стволе, как пьяный подрядчик на стройке, и летела куда считала нужным. После подгонки все стало заметно лучше.

На пятьдесят шагов большинство хотя бы попадало в человеческую фигуру. Для цивилизованной войны мало, но для засады — вполне достаточно.

Часть гладкостволов зарядили картечью. Их отдали людям, которым предстояло отрезать тлинкитов от лодки.

Со штуцерами дело обстояло хуже. Мой бил точно и далеко, но заряжался так, будто каждый выстрел требовал отдельного разрешения Сената. Пришлось идти не к Горнеру, а к его станку.

Сам швейцарец благополучно уплыл на «Надежде», оставив мне железную машину, купленную когда-то за череп аборигена. Каждый получил то, что считал более полезным.

Возле станка уже крутились Архипыч и Ефимка. Старик вытирал промасленной тряпкой направляющие, а матрос с любопытством вертел рукоять.

— Не балуй, — осадил я его. — Эта штука дороже тебя.

Ефимка немедленно отпустил рукоять.

— А ежели вместе с сапогами считать?

— Тогда разница не столь велика.

Архипыч осуждающе поджал губы.

— Опять, государь мой, железо мучить изволите? Швейцарец-то уехал. Некому теперь после вас чинить.

— Значит, сразу сделаем хорошо.

Старик перекрестился. Такой ответ он уже слышал и знал, чем обычно кончается моё «сразу хорошо».

Выбрал из отложенных ружей толстостенный, ровный ствол. Полноценный штуцер из него делать не собирался. Глубокие нарезы требовали точного инструмента, времени и человека, который действительно понимал ремесло. Ни одного из трёх у меня не было.

Зато имелась наглость.

— Нужно провести внутри несколько мелких винтовых борозд, — объяснил я. — Не глубоких. С волос толщиной.

Ефимка заглянул в дуло.

— А как же там внутри по кругу царапать?

Хороший вопрос. Примерно на нём в прошлой жизни обычно выяснялось, что красивый проект нарисовал менеджер, а строить его предстоит живым людям.

— Сделаем длинную оправку. На конце — маленький резец. А поворачивать её будем по винтовому шаблону.

Архипыч посмотрел на станок, потом на меня.

— Вы это умеете?

— Теоретически.

— То есть не умеете.

— Теория — это когда всё понятно, но ничего не работает. Практика — когда работает, но никто не понимает почему. Сейчас совместим.

Компанейский кузнец выковал тонкий резец и длинный железный прут. Ефимка выстрогал деревянную направляющую с пологой винтовой канавкой. Вышло криво, но достаточно ровно, чтобы прут при движении через ствол медленно проворачивался.

Первый проход едва поцарапал металл. Второй оставил четыре тонкие спиральные линии. На пятом резец закусило.

— Всё, — мрачно объявил Архипыч. — Сломали.

— Пока только застряло.

— Это оно из вежливости.

Провозились до вечера. Вытаскивали оправку, поправляли резец, снова смазывали канал. Ефимка крутил рукоять, Архипыч подавал масло и ворчал, что порядочные графы в ружейные стволы железные прутья не суют.

Наконец внутри появились четыре едва заметные винтовые борозды. Не нарезы настоящего штуцера — скорее длинные царапины. Но пулю они, возможно, хоть немного закрутят.

Через день ружьё вынесли на испытание.

Пулю подобрали плотно, с промасленным пластырем. Заряжалась она тяжелее обычной, но шомполом проходила.

Первый выстрел лёг почти в середину доски, второй — на ладонь ниже. Для вчерашнего гладкоствола — почти чудо.

Увы, вскоре чары рассеялись. После пятого выстрела начались неприятности: нагар забил мелкие борозды и пулю пришлось загонять ударами деревянной колотушки.

Архипыч наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.

— Говорил я, не надо было ствол царапать.

— И что именно ты говорил?

— Что добром не кончится.

Удобная позиция. Её можно применять к любому моему начинанию и почти никогда не ошибаться.

Ствол прочистили и ружьё снова било заметно кучнее обычного, однако полноценного чуда не произошло. Для долгой перестрелки оружие не годилось: быстро загрязнялось и медленно заряжалось, зато первый точный залп давало.

Переделывать все ружья времени не было. Опытный образец оставил Мезенцеву, ещё два велел начать — остальным должно хватить пристрелки и правильных пуль.

Людей собрали вечером.

Русские стояли отдельно от алеутов и кадьякцев, на лицах которых читалось сомнение. С тлинкитами они воевали давно и хорошо знали, чем заканчивается встреча байдарки с большой батой.

Мезенцев переводил мою речь по частям.

— Тлинкиты не сильнее вас. У них просто больше лодки и привычка нападать первыми.

Алеуты недоверчиво переглянулись.

— На этот раз первыми будем мы. Они выйдут на берег. Их бата останется пустой. Вы её захватите.

Один пожилой алеут что-то резко сказал.

— Говорит, потом тлинкиты придут мстить, — перевёл Фрол.

— Они и сейчас вас убивают. Только бесплатно.

Мезенцев замялся, потом всё-таки перевёл.

Несколько алеутов усмехнулись.

— Лодка останется вам, — добавил я. — И часть оружия. Но главное — сами увидите, что тлинкиты тоже падают от пули и сдаются, когда бежать некуда.

Мои слова оказались для публики убедительнее. Мы разделили отряд на три группы, лучших стрелков оставили со мной — нам предстояло нанести удар первыми.

Тыгак с шестью алеутами занимал место у баты. Их задача — перерезать путь к воде и захватить лодку целой. Мезенцев с промышленниками перекрывал тропу в лес.

— Стрелять только после моего выстрела, — предупредил я. — По лодке не бить. Сдавшихся не резать. Несколько человек нужны живыми.

Тыгак, услышав перевод, снова провёл пальцем по горлу.

— Не всех, — повторил я. — Хотя понимаю, что так проще.

Перед отходом появился Кусков.

— Баранову всё-таки не скажете?

Люди уже рассаживались по байдарам. Порох лежал в сивучьих мешках. Запасные ружья и веревки для пленных сложили на дно.

— Скажу после.

— Когда поздно будет возражать?

— Когда будет что показывать.

Байдары мягко отошли от берега. За спиной гасли огни Ново-Архангельска. Впереди нас ждали чёрное море, чужой остров и люди, который пока ещё считали себя хозяевами побережья. Разведка закончилась, дальше начиналась та часть, за которую в девяностые пришлось бы объясняться перед милицией, прокуратурой и конкурирующей братвой.

До острова дошли затемно.

Вёсла обмотали тряпьём, чтобы не стучали о борта, порох спрятали в сивучьи мешки. Люди молчали. Даже самые разговорчивые вдруг вспомнили, что язык — орган нежный и перед стрельбой совершенно необязательный.

Перед серьёзной стрелкой в девяностые было так же. В машине пахло табаком и оружейной смазкой, все смотрели в окна и делали вид, будто едут обсуждать аренду склада.

Тыгак вёл нас между чёрными островками, то и дело поднимая ладонь, чтобы остановить гребцов. В этот момент вокруг слышались только плеск воды и тяжёлое дыхание людей. Большие байдары мы спрятали за мысом и двинулись к ловушке пешком по берегу.

Все разошлись по своим местам: Тыгак увёл алеутов к будущей стоянке баты, Мезенцев с пятью промышленниками лёг выше тропы, со мной по-прежнему оставались стрелки.

Я устроился за выворотнем. Под локтем мокрый мох, за воротник капала вода. Штуцер лежал на корне. Кремень проверил трижды.

Ждали долго, так что пальцы начали мёрзнуть. Один из людей рядом давился кашлем, зажав рот рукавом. Другой едва слышно шептал молитву, причём всё время перескакивал с Богородицы на Николая Угодника. Видимо, решил распределить риски между несколькими ведомствами.

Вода дошла до большого камня, и Тыгак показал условный знак: пора. Все замерли в ожидании. Пальцы на спусковых крючках побелели от холода, но ни один не убрал руки. Я окинул взглядом напряженные лица, н. В прошлой жизни приходилось участвовать и не в таких передрягах.

Интересно, что сказали бы ребята из 90-х, увидев эту картину: вместо тонированных машин — байдарки, вместо гаражей и складов — холодный берег и тлинкиты за мысом.

Вскоре из-за мыса донёсся плеск весел, показался резной нос, а за ним — длинный тяжелый корпус баты.