К Розали пришла не полиция — пришел один из приятелей сына. Он стоял в дверях, сминая в руках бейсболку, и в его взгляде читалась такая нетипичная для здешних мест скорбь, что у нее инстинктивно перехватило дыхание. Фрэнка нашли, сказал он тихо и не торопясь, бережа ее и не давая осознать всё слишком быстро. Ее средний сын лежал у самой воды в парке Уир-Крик — со стеклянными глазами и покрытой трупными пятнами кожей. Он был мертв уже какое-то время, и его тело только что увезли.

Она позвонила на работу и отпросилась, не объясняя причин, но ей дали всего пару часов. Часов, которые могли бы пройти в рыданиях и слезах, но вместо этого прошли в тишине и пустоте остекленевшего взгляда. Скорбь была безмерной, но вместе с ней пришло и странное чувство облегчения. К миссис Фулбрайт со второго этажа копы приходили дважды, и дважды ей приходилось тащиться в морг, чтобы опознать собственную изувеченную плоть и кровь. Это было куда страшнее.

Сын Розали Ли, Фрэнк, сам погубил себя, и с этим было как-то легче примириться.

Она тянула время до последнего, прежде чем выйти из дома. Возможно, она надеялась, что Джеймс и Деннис примчатся домой. Теплые объятия, твердое обещание, что это никогда не повторится, принесли бы ей утешение, но этого не произошло. «Наверное, слишком рано», — подумала она. Днем от них не было никакого толку, зато по ночам они чувствовали себя хозяевами жизни. Стояли у бочек с горящим мазутом и изливали свое эго. Задирали растаманов и глумились над золотыми цепями сутенеров. Шипели на прохожих, уверяя, что мир еще не видел столь великих королей рэпа, а слащавые бой-бэнды[62] могут сразу лечь и умереть. Их рты были так забиты напыщенной спесью, что она могла кричать до хрипоты, но они бы ее не услышали. Но прийти к ней, обнять и сказать, что они любят ее и винят себя за то, что не уберегли брата, — на это они были не способны.

Каждую минуту она пыталась взять себя в руки, совладать с дрожащими губами и разобраться с кучей счетов, лежавших перед ней. Чрезвычайное положение нанесло тяжелый удар по компании «Импорт и экспорт Мо Голденбаума», и если так пойдет и дальше, Мо скоро останется в офисе один. Прямо сейчас этот грузный мужчина сидел, обливаясь потом из-за овердрафта, а Розали знала: если вскоре ничего не изменится, вся эта борьба за спасение фирмы окажется тщетной

Она посмотрела на своего коллегу Генри, отвечавшего за логистику, задержав взгляд на его осунувшемся лице. Двадцать лет их разделяли всего два метра, но она почти ничего о нем не знала. Из тридцати сотрудников остались только они двое, но между ними по-прежнему лежала пропасть. На миг ей показалось, что Генри поймет ее и найдет нужные слова, если она разрыдается. Что он утешит ее, скажет, что там, где сейчас Фрэнк, ему гораздо лучше, чем в этой удушающей пучине хаоса и неопределенности. Что он почувствует ее боль, оторвется от работы и посмотрит ей в глаза. Но Генри лишь упрямо сверлил взглядом монитор — было очевидно, что он отчаяно борется за свое рабочее место. Да и что еще оставалось делать, когда тебе сорок пять и ты всю жизнь только и умеешь, что перегонять контейнеры из пункта А в пункт Б? Она прекрасно его понимала. Наступили суровые времена.

Она глубоко вздохнула, борясь с подступившими чувствами. Ее родители в свое время отдали Богу половину своих детей, и каждая утрата ложилась глубокими морщинами на их лица. Но слышала ли она когда-нибудь от них жалобы? Видела ли, как они опускают руки перед бедой и унынием? Нет. Никогда они не позволяли себе раскиснуть и целиком отдаться горю. Ведь оставались другие дети, о которых нужно было заботиться. Дети, которых нужно было кормить. Пока живы остальные, жива и надежда — это всегда было их главным правилом. И разве ее ситуация чем-то отличалась? Разве у нее не оставалось двоих прекрасных сыновей, за которых она несла огромную ответственность? Нет, не одному Генри приходилось брать себя в руки, чтобы окончательно не сломаться. Она стиснула зубы и снова уставилась в бумаги.

Из-за стеклянной перегородки кабинета босса донеслись проклятия и ругань. Скоро он в очередной раз шарахнет кулаком по столу так, что зазвенят пустые банки из-под колы. Его потное лицо багровело от ярости, а от криков дрожали стекла, когда на него находил стих. Розали посмотрела на часы. «Опять слушает длинноволновое радио», — подумала она. Ну зачем он это делает, какой в этом смысл? Именно в такие моменты он обычно начинал орать, что возвращается в Южную Африку. Розали перевела взгляд на Генри. Она отлично знала, как сильно его пугают эти вспышки гнева Мо Голденбаума. Каждый раз, когда Мо кричал, Генри пытался выпрямить свою хрупкую спину, но тщетно. Постоянный страх перед будущим уже давно заставил его ссутулиться.

Вдруг Мо наполовину вскинул руку и замер. Он словно перестал дышать, его багровое лицо внезапно побледнело. Розали испугалась, что у него наконец случился инсульт, который сейчас оборвет его жизнь. Они с Генри одновременно вскочили, ожидая, что Мо вот-вот рухнет на стол, не успеют они добежать до двери, но босс так и остался сидеть с поднятой рукой, замерев и глядя в одну точку.

— Что случилось?! — выкрикнул Генри, но Мо предостерегающе замахал свободной рукой.

— Послушайте, — произнес он, и к его лицу начал медленно возвращаться нормальный цвет.

Розали тяжело опустилась на шаткий стул для посетителей, готовая разрыдаться. Если это очередная плохая новость, она просто не выдержит. Силы ее были на исходе.

— Послушайте, что несет этот идиот, — сказал Мо.

Это был голос президента Янсена — спокойный и уверенный. Кому-то из политиков шипение помех на старой радиоволне только вредит, но голос Янсена звучал безупречно. Вопреки треску и затихающему сигналу, казалось, будто он стоит рядом. Словно протягивает руку помощи в самый критический момент.

«Сегодня утром наши самые сокровенные надежды оправдались, — вещал он. — В восемь часов утра по местному времени наши доблестные следователи в Нью-Йорке выследили «Стрелка с крыш» на окраине Фордхемского университета, где он поджидал очередную жертву. После короткой перестрелки он был сражен пулей, точно такой же, какими сам сеял страх и смерть. Он скончался на месте, и, по заявлению представителя ФБР, не успел сделать никаких признаний, которые могли бы пролить свет на мотивы его безумного террора».

— Господи, он мертв, — тихо произнес Генри, вцепившись в край стола.

— Чертов везунчик этот Янсен! — фыркнул Мо Голденбаум.

Генри согласно кивнул. Он всегда поддакивал Мо.

«Представитель ФБР также сообщил, что перелом в расследовании наступил в ходе проведения всеобщей переписи населения в Бруклине, в районе Проспект-парка, а именно на Флэтбуш-авеню. Когда инспектор прибыл в квартиру подозреваемого, он, согласно правилам, потребовал у него отпечатки пальцев и заметил сильное волнение хозяина. Наши регистраторы — это люди, в прошлом служившие в тюрьмах или работавшие с уголовниками, и это приносит колоссальную пользу. Они привыкли замечать малейшие подозрительные сигналы, и именно профессиональное чутье заставило инспектора настоять на обыске. Не прояви этот бдительный сотрудник должного рвения, жители Нью-Йорка до сих пор не могли бы спокойно ходить на работу или в школы, боясь за свои жизни. Но обыск в отсутствие хозяина позволил обнаружить неопровержимые доказательства его причастности к преступлениям. Последовавшая за этим круглосуточная слежка за подозреваемым в течение вчерашнего дня и минувшей ночи позволила поставить точку в этой ужасной драме, державшей Нью-Йорк в страхе последние месяцы. Мы благодарим Бога за то, что этот кошмар позади. Двадцать семь убийств невинных граждан напомнили нам о многих тяжелейших испытаниях, через которые прошел наш народ за последние годы по вине безумцев с оружием в руках. В 2002 году вашингтонский снайпер держал нас в страхе три недели, но на этот раз всё было гораздо страшнее. Я убежден, что подобные преступления скоро останутся в прошлом. За последний месяц мы конфисковали более полутора миллионов единиц незаконного оружия. Если выложить их в ряд, они протянутся непрерывной линией от Вашингтона до Нью-Йорка. И я заявляю вам: это работает. Мы изъяли из домов обычных граждан столько патронов, сколько было израсходовано на военные действия во всех странах мира за весь прошлый год, и это еще не предел. Наши меры принесут свои плоды».

Мо Голденбаум выдвинул ящик своего письменного стола, достал оттуда тяжелый пистолет и выщелкнул магазин.

— Уф! — выдохнул он. — Надо было проверить, не посчитал ли он и мои патроны тоже. — Он затрясся от смеха всем телом, а Генри с облегчением поднял вверх большой палец. У Розали не было сил даже на то, чтобы открыть рот.

«Министерство внутренней безопасности подтверждает, что баллистическая экспертиза доказала: мы ликвидировали именно того человека. Америка может вздохнуть с облегчением».

Розали безучастно смотрела перед собой. Ходили слухи, будто на президента было совершено покушение, но вот же он, живой и здоровый, сидит на экране. Еще поговаривали, что «Стрелок с крыш» не мог действовать в одиночку, но сейчас об этом никто не упоминал.

Всё вроде бы налаживалось, но для нее мир рухнул. Потому что Фрэнк был мертв.

— Американский народ избавился от еще одного тяжкого бремени, — продолжал президент Янсен, пока Генри медленно поднимался со стула, чтобы поспешить обратно на свое рабочее место и показать свою незаменимость. Розали даже не пошевелилась.

«Еще один безумец обезврежен. Благодаря программе „Безопасное будущее“ наша страна стала чище и безопаснее, и мы твердо верим, что так будет и впредь. У нас, американцев, есть давняя привычка самим создавать себе проблемы, и с этим пора покончить. Посмотрите на внешнюю политику: наша поддержка Саддама Хусейна и Усамы бен Ладена в те времена, когда они были нужны нам для борьбы с иранским духовенством и Красной армией Советского Союза, в итоге обернулась против нас самих и привела к катастрофе. Вспомните, чем закончилось наше вмешательство во Вьетнаме, Корее и Сомали. Посмотрите на Израиль. Мы теряли своих сыновей и наживали новых врагов. Посмотрите, что мы сотворили с собственной страной. Мы суем нос во все мировые дела и больше печемся о свободе чужеземцев, чем о собственной безопасности. Но теперь с этим покончено. Нам больше не нужны проблемы. Мы больше не хотим хоронить своих сыновей. Пусть остальной мир заботится о себе сам, а мы будем беречь друг друга здесь, в Божьей стране. Наша новая идеология укажет нам путь».

В этот момент трансляция прервалась голосом диктора, говорившего то по-английски, то по-французски, и Мо Голденбаум убавил громкость.

— Это канадская радиостанция, они пустили запись телеобращения получасовой давности, — сказал он. Потянувшись к телефону, он набрал номер и, не представляясь, выпалил в трубку (видимо, звонил жене): — Ты видела? Да, отлично! Собирай детей, можете возвращаться. В Нью-Йорке теперь безопасно.

Мо Голденбаум сладко потянулся, пока диктор заканчивал репортаж сообщением о том, что президенту Янсену накануне пришлось отложить пресс-конференцию из-за попытки покушения, но сейчас он в полном порядке и вернулся в Вашингтон.

— А Том Джампер-то поспешил! — хохотнул Мо Голденбаум, так что у него затряслись вторые подбородки. — Всего десять минут назад этот деятель на той же самой волне уверял, будто «нью-йорский стрелок» действовал по указке Белого дома и что последние теракты — тоже их рук дело. — Он покачал головой. — Какое феерически неудачное время для таких заявлений. Но надо отдать этому придурку должное: смелости ему не занимать, раз он умудрился сбежать от ФБР и уцелеть.

Из дверей закивал Генри, решивший вставить свои пять копеек:

— Может, теперь и правда всё наладится. Моя бывшая говорит, что за паромами со Статен-Айленда снова начали летать чайки — впервые за последний месяц. Она уверяет, что это добрый знак и дела пойдут на лад. — Он заискивающе улыбнулся.

Это был сущий бред, но Розали отлично понимала: Генри просто дрожит за собственную шкуру. Если в обществе появится хоть намек на оптимизм, значит, худшее позади. Он думал исключительно о компании и о своем теплом местечке. Чайки там или не чайки, его волновало только это. Естественно.

Она поднялась и подошла к своему рабочему столу. Еще пару дней назад от этой новости у нее отлегло бы от сердца, но теперь было слишком поздно. Камень на душе залег слишком глубоко.

Зазвонил телефон. Мо Голденбаум снял трубку и за стеклом жестом показал ей ответить.

Звонили из полицейского участка на Баркли-авеню. Говорили очень официально, и новости были скверными. Они задержали Джеймса и Денниса, когда те избивали прямо на улице двоих наркоторговцев. Один из пострадавших до сих пор без сознания, но жить будет. Парни утверждали, что эти дилеры продали крэк их покойному брату, и копы отнеслись к их горю с пониманием, но закон есть закон. Первичное слушание уже состоялось, так что ей нужно немедленно приехать и внести залог. В нынешней ситуации полиция не хотела держать за решеткой тех, кто не совершил более тяжких преступлений. Розали так долго молчала, что дежурному пришлось повторить свой вопрос.

— Приехать к вам? Нет, пожалуй, сейчас я не смогу. Спасибо, — наконец выговорила она и осторожно положила трубку.

Подняв голову, она растерянно огляделась по опустевшему, казавшемуся нереальным офису. Генри ободряюще кивнул ей, словно уверяя, что всё образуется, что бы ни случилось. И только Мо видел, что она на грани срыва.

Она выплакала все глаза, по ее темным щекам текли соленые слезы. Мо и Генри пытались ее успокоить, но тщетно, и в конце концов оставили ее в покое. Когда теряешь сына, нужно дать горю выплакаться, как резонно заметил Мо.

Она пересела за один из пустующих столов в дальнем конце зала и попыталась собраться с мыслями. Пять лет она во всем себе отказывала, копила каждую копейку — и всё впустую. Мечта о тихой и мирной жизни в деревне у сестры казалась ей будущим, но теперь это будущее рухнуло. Скромных сбережений вряд ли хватит даже на похороны Фрэнка, не говоря уже о выкупе под залог. Что ей делать? Что ей, черт возьми, теперь делать? Всю жизнь она тянулась из последних сил, стараясь ни перед кем не быть в долгу и всегда откладывая грош на черный день. Но что делать теперь, когда чернее дня уже быть не может, а денег нет? Она совершенно не знала, как выкарабкаться из этой ямы.

Она подняла глаза на Мо: тот сочувственно качал головой за стеклянной перегородкой. Возможно, Мо помог бы ей. Конечно, помог бы, будь у него такая возможность. И Генри тоже. Но они и сами были на мели, она это прекрасно понимала, как и все ее знакомые. За свои сорок восемь лет она повидала немало трудностей, но никогда еще безденежье не прижимало ее к стене столь безжалостно.

— Могу я пойти домой, Мо? — спросила она по селектору, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — В понедельник я отработаю сверхурочно.

Прижимая к себе сумочку, она протиснулась сквозь толпу протестующих перед аптекой сети «Янсен» на 14-й Восточной улице. «Здесь отовариваются только предатели родины», — гласили плакаты в руках пикетчиков. Копы даже не пытались их разогнать — они просто держали узкий коридор на случай, если у кого-то из покупателей хватит смелости бросить вызов толпе и войти внутрь. Так продолжалось уже несколько недель. Если кто и нес колоссальные убытки из-за чрезвычайного положения, так это сам президент — тут спорить не приходилось. Так что хору разгневанных акционеров, чьи активы стремительно обесценивались на бирже, стоило бы попридержать языки.

На перекрестке Четвертой авеню и Бродвея толпа неистовствовала. Сотни горожан собрались здесь, задрав головы к крышам и соревнуясь в кровожадной фантазии о том, что нужно сделать с трупом «нью-йоркского снайпера». Несмотря на дикость их криков, это не казалось чем-то неуместным. Ньюйоркцы всегда сплачивались в едином эмоциональном порыве, даже в самом яростном, а эмоции сейчас зашкаливали у всех.

Розали посмотрела вдоль улицы в сторону Центрального вокзала, высившегося на фоне уродливого надгробия небоскреба «Метлайф». Насколько она знала, экспресс «Асела» долетал до Вашингтона меньше чем за три часа. Билет обойдется ей во все наличные, что были при себе, но ключ к спасению ее сыновей лежал именно там. Ей нужны деньги, и Догги должна их одолжить. Пара тысяч долларов для нее — сущая мелочь.

Розали взглянула на свои простенькие часы. Было всего два часа дня. Значит, самое позднее в шесть вечера она уже сможет войти в кабинет к Догги.

Оставив ликующие крики толпы позади, она побрела мимо фургонов ФЕМА к пропускному пункту вокзала. «Когда приеду в Вашингтон, попрошу охрану вызвать ее к воротам Белого дома, — лихорадочно соображала она. — Она наверняка сейчас на работе. Охранник ее позовет, она точно обрадуется мне. Займу у нее тысячи две, а лучше четыре, и до полуночи успею вернуться обратно. Из поезда позвоню дежурному на Баркли-авеню, узнаю, как быть, смогу ли забрать мальчиков сегодня вечером. Спрошу, как поступить с телом Фрэнка». Она во все глаза смотрела на солдат, досматривавших сумки пассажиров на входе, лишь бы хоть на секунду отвлечься от страшного видения: ее средний сын лежит, холодный и одинокий, на каталке в морге. Она буравила взглядом их суровые лица, готовая уцепиться за любую деталь, способную удержать ее от истошного крика.

Она направилась к ближайшему терминалу и протянула сумку двоим солдатам, преградившим ей путь.

— Вашу бронь билета, мэм. Предъявите, пожалуйста.

Одно короткое слово — и призрак Фрэнка снова встал перед глазами. Холодное тело, остекленевший взгляд, его тихий смех, когда-то очень давно способный удержать ее мужа-тирана от побоев. «Бронь!» — сказали они. Жестокая реальность с размаху ударила ее по лицу. Она видела блокпосты и отлично понимала, что проезд закрыт. Она слышала, какие жуткие вещи творятся вокруг. Чувствовала запах горелой резины от баррикад на Бринсмейде и Хантингтоне. Как она могла надеяться, что в этом безумии хоть что-то работает как надо? Как она могла всерьез поверить, будто может просто сесть в поезд до Вашингтона и явиться к Догги с протянутой рукой? Она ведь даже не набралась смелости отправить бедной девочке короткое письмо со словами поддержки, когда арестовали ее отца. Пальцем о палец не ударила. С чего она вообще взяла, что для нее сделают исключение?

И тут Розали почувствовала, как чья-то невидимая рука железной хваткой сдавила ее сердце. Она судорожно, со свистом вдохнула воздух, прижала левую руку к груди, а правой мертвой хваткой вцепилась в плечо стоявшего перед ней солдата. Они что-то кричали ей, но она не разбирала слов — только требование отпустить. Подбежавшие прохожие попытались подхватить ее, когда она начала заваливаться набок, но грузное тело выскользнуло из их рук. Розали было уже всё равно. Перед ее мысленным взором стоял Фрэнк, лежащий в ночной темноте парка Уир-Крик — медленно делающий свой последний, затихающий вздох.

— Господи, мальчик мой! — простонала она. — О, сыночек мой любимый, что же мы с тобой сотворили?..