Джон и Дэнни узнали о том, что у них ВИЧ, в один и тот же день, и мир рухнул. Не потому, что Джон боялся смерти, — к этой стороне человеческого несовершенства в семье Бугатти всегда относились с изрядной долей юмора. А потому, что их жизнь с Дэнни, становившаяся все более счастливой, в один миг оказалась под глубокой, черной как смоль тенью.

Их мир рухнул не потому, что ему суждено было исчезнуть, а потому, что он только-только начал по-настоящему существовать.

Они были вместе уже много лет, хотя и жили в разных городах: Джон работал в Нью-Йорке, а Дэнни — в Вашингтоне. Но затем Джон сменил редакцию и переехал к Дэнни, в его дом-мечту в престижном районе Джорджтауна, между церковью и зоомагазином «Пет гэлери». То были невинные времена перед самым миллениумом, когда мир со страхом ждал компьютерного сбоя, а башни Всемирного торгового центра все еще возвышались над Нью-Йорком. Все было прекрасно, в доме пахло красками и маслами, превращавшимися на холстах Дэнни в райские пейзажи.

А потом пришла болезнь.

Они знали, почему это случилось. Соблазнам Гринвич-Виллидж всегда было трудно противостоять, и Джон брал от жизни все.

Теперь их мир стал совсем иным. Терапия Джона пока помогала настолько хорошо, что он не чувствовал себя по-настоящему больным, но Дэнни повезло гораздо меньше.

В свое время Джон влюбился в его блестящие волосы и искорки в глазах, но теперь этот свет угас. И как бы Дэнни ни старался, он больше не мог скрывать, к чему все идет. Кисти засыхали, аромат масел исчез.

Джон отпирал дверь дома и слышал орущий на полную громкость телевизор — и каждый раз при этом его сердце готово было остановиться. Ему буквально приходилось заставлять себя делать шаг в светлую гостиную, чтобы проверить, дышит ли еще его любимый.

На этот раз он застал Дэнни сидящим с ногами на столе и пустой бутылкой вермута «Мартини» на коленях. Чтобы притупить мысли о смерти, требуется немало мартини, но Дэнни всегда обладал чувством стиля. Он никогда не глушил тоску виски, как это порой делал Джон.

Джон смотрел, как его грудная клетка медленно и спасительно вздымается.

— Спасибо, любимый, — прошептал он. — Ты все еще со мной.

Он убавил громкость телевизора, где как раз шли финальные титры старой комедии братьев Маркс. День выдался драматичным. Религиозные организации, забыв о догматических разногласиях, объединились и парализовали город массовыми демонстрациями. Повсюду высились толпы представителей всевозможных конфессий в капюшонах, сутанах и рясах с колыхающимися плакатами в руках, а полиция предпочла отступить. Да и у кого поднимется рука разогнать слезоточивым газом имамов, раввинов и священников? Этим вечером, когда в большей части города отключили электричество, воздух все еще был пропитан проклятиями и гневными хорами во имя Господа.

В других слоях общества бурлило не меньше. Поговаривали о сближении влиятельных лоббистских групп. Профсоюз транспортников и промышленники вместе оценивали обстановку; похоже, запретных тем больше не существовало. В кулуарах шепотом произносились слова «всеобщая забастовка», «мятеж» и «захват власти», а у государственной машины были чуткие уши. Люди бесследно исчезали из своих домов.

Двое лучших коллег Джона сегодня так и не появились в редакции. Один из них, он был уверен, ушел в подполье, но на вторую это было совсем не похоже. Джон всерьез за нее переживал. Мисс Би, как ее называли, не раз бывала в Сомали и Афганистане в самый разгар конфликтов, так что ее было не напугать казнями ополченцев посреди улицы или плывущими по Потомаку трупами в военной форме. Проблема, вероятно, заключалась в том, что профессиональная закалка притупила ее бдительность, и она не разглядела вовремя, чем все это грозит. Ей, как и всем остальным журналистам, следовало обращаться с тем, что именовалось правдой, с предельной осторожностью. В любой другой точке планеты она бы промолчала, к этому ей было не привыкать. Но здесь, дома, она взбунтовалась и съездила кулаком по физиономии присланному цензору, когда тот попытался вырезать ее комментарии из новостного сюжета. Это был репортаж о жестких облавах военных на нелегальных мигрантов, у которых не было при себе документов, и об их депортации к мексиканской границе, где людей просто высаживали на ничейной земле. Они вынуждены были оставаться там, лишенные документов, поскольку мексиканцы по той же причине отказывались их принимать. Сюжет был важным и злободневным. Джон, как и она, принадлежал к тем немногим в редакции, кто стал бы до последнего бороться за право рассказать, насколько все это чудовищно. О том, что тысячи депортированных сейчас ютятся на клочке земли шириной в пару сотен метров, лишенные еды и какой-либо возможности выбраться. О том, что беззащитные бедняки лежат ночью прямо на голой земле, дрожа от холода под прицелом автоматов с обеих сторон границы.

После обеда мисс Би никто не видел. Кое-кто поговаривал, что с нее хватит, вопрос был лишь в том — чего именно. Джон опасался худшего.

Он обхватил голову руками, пытаясь избавиться от наваждения. Перед самым уходом с работы источник в Белом доме слил в редакцию информацию о покушении на президента, предупредив, что новость нельзя выпускать в эфир без официального разрешения. Значит, скоро последуют еще более жесткие ответные меры. Так происходило каждый раз, когда над президентом нависала опасность.

Он налил себе еще один стакан виски и грустно посмотрел на Дэнни. Его голова бессильно склонилась набок, а ноги вытянулись на кофейном столике, так что груда пузырьков и упаковок с таблетками балансировала у самого края.

«Как бы ему не хотелось, чтобы его видели в таком состоянии», — подумал Джон, собрал пузырьки и унес их на кухню. Затем он сел в обеденной зоне в углу гостиной, приподнял скатерть, выдвинул широкий ящик из-под столешницы и достал оттуда лист бумаги. Накануне он разделил этот лист на две колонки. В левую он заносил все драматические инциденты, происходившие вокруг президента, а в правую — те меры, которые президент принимал в ответ.

Если читать только правую колонку, то перед глазами представала отчетливая картина того, как страна, начав с безобидного заявления о реформах в социальной и правовой сферах, планомерно превращалась в полицейское государство худшего толка. Джон пожил на свете достаточно долго, повидал немало конфликтов и теперь отчетливо различал все признаки краха демократии. Люди исчезали, прессе затыкали рот, чиновников отстраняли от должностей, вводился принудительный труд, а на улицах безраздельно властвовали военные патрули и спецподразделения. В свое время переворот Пиночета в Чили стал своего рода экзаменом для американских спецслужб, а теперь то же самое разыгрывалось на их собственной земле. Свобода слова и Конституция фактически прекратили существование, любое сопротивление безжалостно подавлялось. Казни по приговору трибуналов совершались каждый час, и государственная машина полностью контролировала свои войска. Власти собирались перекрыть границы и рассуждали о полной изоляции от внешнего мира, словно и без того не сделали этого. И наконец — главная и самая циничная ложь любой диктатуры — организаторы переворота без умолку твердили о том, насколько лучше станет жизнь потом. Если не сегодня, то уж точно завтра.

Джон мог разглядеть и положительные моменты, это было не так уж трудно. В таких мегаполисах, как Детройт, Лос-Анджелес и Чикаго, вовсю сносили аварийные здания. Пригороды преображались, бандитские притоны сравнивали с земней. Колонны грузовиков, вывозивших строительный мусор за черту городов, казались бесконечными, и работа нашлась практически для каждого. В его собственном тихом уголке в Джорджтауне улицы вылизывали до блеска, а все обочины дорог вплоть до Грейт-Фолс были усыпаны мобилизованными безработными обоего пола, собиравшими малейший пластиковый мусор. Если взглянуть на общую картину, открывалось довольно нелепое зрелище: прямо перед тобой рабочие чистили памятники, а где-то на горизонте поднимались многокилометровые столбы дыма после очередных боев между армией и теми, кто не желал мириться с новым режимом. На поверхности наводили идеальный лоск, но само общество при этом стремительно рушилось. Такова была реальность.

Он сидел в сумерках и всматривался в свои колонки. Видел, как причина и следствие сливались в единое целое. Каждое чрезвычайное происшествие из левой колонки в тот же день или на следующее утро порождало очередную репрессивную меру в правой. Разве удалось бы Янсену заручиться поддержкой кабинета министров для своей кампании «Безопасное будущее» без одобрения министра юстиции Ловелла? И стал бы Ловелл поддерживать эти реформы, если бы его дочь и престарелую мать не изнасиловали? Джон сильно в этом сомневался. И разве сошло бы властям с рук закрытие Конгресса и фактическая приостановка работы парламента, не случись покушения на того же Ловелла и председателя Верховного суда? И разве не череда сообщений о бомбах в госучреждениях сразу после теракта в Висконсине вкупе с убийствами чиновников и пары конгрессменов послужила идеальным предлогом для объявления чрезвычайного положения?

Чем дольше он изучал свою таблицу, тем очевиднее становилась эта зловещая закономерность. Даже незначительные на первый взгляд пункты были весьма красноречивы. Паника вокруг нью-йоркского стрелка и трагедия с расстрелом детей в школе под Вашингтоном до предела обострили вечную дискуссию о праве на владение оружием и подготовили почву для вольной трактовки Второй поправки к Конституции. Каждый день происходило какое-то событие, крупное или мелкое, влекшее за собой колоссальные последствия — и все они вели в одну и ту же сторону. Заявленная цель президента Янсена — установление тотального контроля над обществом — становилась все ближе.

Джон залпом осушил стакан и снова налил себе виски до самых краев. Зачем пытаться оставаться трезвым, какая теперь разница? Он все равно ничего не мог изменить. Начни он открыто делиться своими догадками — его бы живо уничтожили. Заяви он на весь мир, что считает Янсена и его прихвостней организаторами убийств, терактов, угроз и даже изнасилования беззащитной старухи — ему пришел бы конец. «Заяви он на весь мир», — горько усмехался он про себя. Как будто у него была хоть малейшая возможность сделать это. Уж точно не в эфире «Эн-би-си».

Он с удовлетворением почувствовал, как алкоголь бьет в голову, и коснулся ладонью горевшей щеки. Или это уже давала о себе знать болезнь?

Он посидел немного со стаканом на коленях, глядя на Дэнни. Раньше он мог бы взять любимого за руку и уехать с ним в Париж. Они бы поселились в Латинском квартале и рассказали бы все, что знают, европейской свободной прессе. Они бы отлично устроились. Джона с радостью взяли бы в любое крупное издание — «Таймс», «Би-би-си», «Ц-де-эф» или «Монд», да и Дэнни был бы счастлив. Выставка в Берлине, прогулки рука об руку под аркадами Болоньи — разве можно желать лучшего? Но теперь было слишком поздно. Позади остались сотни приступов лихорадки и тысячи выпитых таблеток. Дэнни больше не мог путешествовать, а Джон не мог его оставить. Его дорогой Дэнни, чей земной путь подходил к концу. Ну почему всё сложилось именно так?

Он выпил еще стакан и тихо зарыдал, бережно потянувшись вперед и сжав ладонь Дэнни. Рука любимого, как и его собственная, была горячей от жара. Хорошо это или плохо?

Вдруг он заметил сквозь алкогольную пелену, как зеленые отсветы телевизора на стене гостиной сменили цвет, а тени пришли в движение. Джон слишком хорошо знал эту заставку — начинался экстренный выпуск новостей. Он медленно повернулся к экрану, на котором во всю величину появилось лицо президента Янсена. Гримеры явно переборщили с румянами, но в остальном президент выглядел безупречно.

Джон отпустил руку Дэнни и прибавил громкость.

Сомнений не оставалось: обращение записали заранее. Иначе как бы Янсен мог сидеть перед камерой и с таким абсолютным олимпийским спокойствием анализировать ситуацию в стране всего через пару часов после покушения?

Джон попытался стряхнуть хмель и вслушался в слова президента. Это была речь, обращенная к чувствам простых граждан. К их надеждам и мечтам, как вещал Янсен, и никто из обывателей не догадывался, какой зловещий смысл скрывался за этим фасадом.

«Пустые слова из уст краснобая», — подумал Джон.

— Нас, американцев, объединяет гораздо больше, чем разъединяет, — вещал Янсен, а его глаза лихорадочно блестели. — Сейчас в стране царит неразбериха, но мы восстановим порядок и вновь обретем общие ориентиры. В эти самые минуты наши солдаты возвращаются на родину, и пройдут десятилетия, прежде чем нам снова придется со страхом и тревогой ожидать вестей о наших близких. Мешкам для трупов место на свалке истории — они нам больше не понадобятся.

Он выдержал долгую драматическую паузу, которая возымела нужный эффект.

— Наши войска помогут нам навести порядок, чтобы мы могли построить страну, где каждый заслуживает второго шанса. Отныне у государства хватит средств на все нужды граждан. Больницы будут лечить каждого, вне зависимости от его доходов и статуса, а залы судебных заседаний опустеют, пока мы будем искоренять сами социальные причины преступности. Мы обеспечим каждого гражданина достойной работой на благо всего общества.

Джон презрительно поморщился и налил себе еще виски.

— Ха! — вырвалось у него.

Скоро они заставят безработных драить зубными щетками каждую статую в стране до самого постамента. Отличная, черт возьми, «достойная» работа.

Ракурс сменился: теперь было видно, что президент сидит в зале заседаний кабинета министров, причем не один. Джон прищурился: ну конечно, вся честная компания была в сборе. Билли Джонсон, вице-президент Сандерленд, министр обороны Хендерсон, Ловелл и все остальные. И даже советник по национальной безопасности и директор ЦРУ.

Янсен развел руками, словно пытаясь обнять всех присутствующих в кадре.

— В этом историческом зале собрались люди, в которых сейчас так нуждается наша страна. Смелые, преданные профессионалы, у каждого из которых есть четкий план для вас — план по воплощению наших общих надежд в жизнь. Вы спросите: о каких надеждах речь и откуда им взяться? Для кого-то они уходят корнями в наше великое прошлое, для других — рождаются из веры в светлое будущее. Как бы то ни было, любые мечты питаются нашими самыми искренними чувствами, и претворить их в жизнь — задача не из легких. Но я могу с чистым сердцем заявить: это единственное, ради чего мы трудимся.

Он снова посмотрел прямо в объектив основной камеры, и его взгляд стал пугающе пронзительным:

— Нам придется пройти через непопулярные меры, чтобы двигаться дальше, мы это понимаем. Мы обязаны закрыть границы для мигрантов, изъять оружие у населения. Мы должны изменить общественную мораль и научиться довольствоваться малым.

Джон покачал головой. Сам Иосиф Сталин не сформулировал бы это убедительнее. Уэсли Бэрфут проделал свою работу слишком хорошо. Джон сделал еще глоток, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Какого черта этот сопляк не бросит всю эту контору, чтобы людям не приходилось слушать это безупречно упакованное дерьмо?

— Америка слишком долго зависела от зарубежного сырья. Многие мои предшественники развязывали войны ради контроля над этими ресурсами, что нередко приводило к катастрофическим последствиям. Но я заявляю вам: мы способны полностью обеспечить себя сами, у нас для этого есть всё необходимое. Недавно на Аляске были открыты новые месторождения нефти. Колоссальные запасы, которые обеспечат нас энергоресурсами на десятилетия вперед, а пока нам придется приучить себя экономить энергию и переходить на альтернативные источники. Мы в Америке способны на всё, вы это прекрасно знаете, и мы укажем путь всему человечеству.

Джон попытался приподняться, но его повело в сторону — верхняя часть тела внезапно показалась чужой и неподъемно тяжелой. Инстинктивно выбросив ногу вперед, он едва не опрокинул кофейный столик. В ту же секунду его накрыл приступ сильнейшего головокружения. Он рухнул прямо на низкий столик, увлекая за собой стаканы, пустые бутылки и стопки затрепанных журналов.

В то же мгновение Дэнни испуганно распахнул глаза.

— Выруби эту херню! — заорал Джон с пола, тыча пальцем в сторону экрана. — Выруби, пока я его не расколотил!

Дэнни уже приходилось сталкиваться с подобным — Джон, к своему стыду, знал об этом слишком хорошо. И хотя Дэнни был настолько слаб, что едва мог согнуться, он принялся за уборку, как делал всегда. Дэнни умел все расставлять по своим местам. Ни единого упрека не прозвучало во время этой уборки. Ни один осуждающий взгляд не потревожил ту душевную реабилитацию, в которой нуждался Джон, чтобы вернуться в нормальное состояние.

Дэнни вытер пот с его лица и протянул стакан воды. Он лишь тихонько вздыхал, собирая осколки стекла, но его искусанные губы не проронили ни слова укоризны.

Джон перехватил свободную руку Дэнни и прижал ее к своим губам:

— Я люблю тебя, старый ты ворчун. Ты мой единственный свет в окошке.

— Джон, попробуй хоть немного сосредоточиться. — Дэнни слабо улыбнулся, но тревога в его голосе была очевидной. — Тебя тут искали. Этот кошмарный Том Джампер со своими мерзкими передачами приходил сюда вместе с мисс Би пару часов назад, они хотели поговорить с тобой. Мисс Би была сама не своя. — Он крепко сжал руку Джона. — Какое отношение ты имеешь к этому Джамперу? Его же ищет полиция по всей стране. У тебя ведь нет неприятностей, Джон, правда?

Джон сидел на ковре и пытался сглотнуть слюну, но во во рту снова было сухо как в пустыне. Он огляделся по сторонам в надежде заметить какую-нибудь недопитую бутылку в пределах досягаемости. Еще один глоток точно прояснил бы мысли, в этом он не сомневался. Он пошарил в полумраке под стульями, но не обнаружил ничего, кроме засохших крошек вчерашних чипсов, которые умудрились избежать встречи с пылесосом Дэнни.

Слова Дэнни о том, что мисс Би на свободе, были поистине благой вестью, но вот ее появление в компании Тома Джампера казалось чертовски нелепым союзом.

— Понятия не имею, чего им нужно, — произнес он, с трудом поднимаясь на ноги. Он посмотрел в окно: небо затянуло тучами, по веранде застучали крупные дождевые капли. Это был тот самый день, когда хочется просто свернуться калачиком под пледом и никуда не выходить.

Они явились глубокой ночью. Бог весть как миновав посты, они вдруг возникли на заднем дворе под проливным дождем и забарабанили в дверь веранды. Дэнни умолял Джона оставаться в постели, предрекая всевозможные беды, если тот откроет дверь, но Джон не стал его слушать. Если бы он сам оказался у порога коллеги в такую мерзкую погоду с мольбой о помощи, он бы, черт возьми, рассчитывал, что его впустят. В их профессии существовали свои негласные законы взаимовыручки.

У дверей стояли двое беглецов, насквозь промокшие и дрожащие от холода. Они затравленно озирались по сторонам, словно на них вот-вот должен был упасть луч прожектора. Дэнни затянул пояс халата и без лишних слов принялся помогать им — никто из гостей не возражал, когда он стал стягивать с них мокрую одежду.

— Я брошу вещи в сушилку, а вы пока накиньте эти халаты, — сказал он и положил легкие кимоно на спинку стула перед обнаженными гостями.

Мисс Би оказалась гораздо более истощенной, чем Джон себе представлял. Ее грудь осунулась, на теле проступили рельефные от истощения мышцы и жилы, но при этом она все равно казалась ему прекрасной. Если женское тело в таком состоянии вызывает восхищение у гея, речь идет о той глубокой платонической нежности, с которой относятся к матерям или великим актрисам калибра Кэтрин Хепбёрн. Мисс Би была изящной и ранимой, и прямо сейчас она представляла собой живую угрозу для всего режима. Джон безгранично уважал ее, она была великолепна.

Рядом с ней стоял обнаженный Том Джампер, демонстрируя бледное волосатое тело и глядя на хозяина дома с той самой развязной беспардонностью, которая сделала его телешоу безумно популярными. Очевидно, он прекрасно знал об отношении Джона к своей персоне — ему было не привыкать. Да и кто в здравом уме мог уважать человека, сколотившего сотни миллионов на публичном высмеивании умственно отсталых дегенератов ради развлечения толпы? Разве что такие же дегенераты, которых в этой безумной стране хватало с избытком, но обитатели этого дома к их числу точно не относились. Джампер оставался позором журналистики, независимо от выданного ордера на его арест, и он сам прекрасно отдавал себе в этом отчет.

— Ты должен помочь нам, Джон, — мисс Би запахнула халат и взяла его за руку.

— Ваши преследователи знают, что вы в Джорджтауне? — спросил он, понимая, что в противном случае им нужно немедленно бежать.

— Если бы знали, вряд ли позволили бы нам разгуливать на свободе, верно? — Том Джампер неторопливо натягивал кимоно. Любое его движение так и сквозило скрытым вызовом, но Джону было плевать. Он терпеть не мог мужчин такого типа, от которых разило приторным потом вперемешку с дорогим одеколоном.

— Нет, они понятия не имеют, где мы. Мы не настолько идиоты, чтобы пользоваться мобильными, интернетом или банковскими картами, по которым нас могут засечь. Сейчас тысячи ищеек только тем и занимаются, что отслеживают транзакции и сигналы. — Он похлопал по своей сумке. — Мы расплачиваемся исключительно наличными, это единственный надежный способ.

«Сумка наверняка набита купюрами под завязку», — подумал Джон. Он знал, сколько этот шут загребал за каждый выпуск своего шоу — астрономические суммы.

— Почему вы вместе? Вы знакомы? — спросил он.

Мисс Би кивнула, растирая замерзшие посиневшие пальцы ног.

— Мы учились вместе на журфаке. И с тех пор дружим.

Это стало для Джона откровением. Сколько раз он поливал грязью этого фигляра прямо при ней? Сотни, тысячи раз?

— Но зачем ты связалась с ним, Би? Ты же знаешь, что его ищут по всей стране.

— Меня тоже ищут, Джон. На мой арест тоже выдан ордер. Пару часов назад я говорила с Аластером Хопкинсом, и он настоятельно советовал мне не высовываться, если мне дорога свобода.

— Шеф-редактор лично предупредил тебя? — Джон слегка приоткрыл штору и посмотрел на улицу. Там стеной лил плотный черный дождь. — И всё это из-за той пощечины, которую ты отвесила цензору?

— Из-за пощечины? Нет, вовсе нет. Всё дело в «нью-йоркском снайпере». Теперь я знаю, что это не просто маньяк-одиночка, как нас всех заставляли верить, Джон. Я вела это расследование несколько недель, и именно поэтому мне перекрыли кислород.

— Вот как! — Он прикусил губу и скосился на ящик под столом, где лежали его собственные записи. Значит, она тоже докопалась до истины? Какого черта она не поделилась своими соображениями раньше! — Но ты ведь не ведешь криминальную хронику, с чего вдруг ты взялась за это дело? Аластер дал задание?

Она покачала головой.

— И чем подкрепляется твоя теория, если у тебя есть доказательства?

— Расскажи ему, Том, — она кивнула Джамперу.

Тот шагнул вперед:

— Что бы ты ни думал о моей передаче, Джон, но на ней мне доводилось общаться со многими людьми, которыми очень плотно интересуется полиция.

Джон не стал скрывать скепсиса, хотя любопытство его разгорелось не на шутку:

— Не хочешь ли ты сказать, что сам убийца был гостем твоего шоу?

— Послушай. Даже будучи противником моей программы, ты наверняка знаешь, что в конце каждого выпуска мы призываем зрителей оставлять заявки на участие в следующих эфирах, посвященных определенной теме?

— Нет, до конца я эти передачи никогда не досматривал.

— И тут в дело вступила я, Джон. — Мисс Би закурила и кивком поблагодарила Дэнни, подвинувшего ей пепельницу. Мокрые пряди волос прилипли к ее шее — точь-в-точь как во время работы в горячих точках. Она была в своей стихии. — Том позвонил мне и попросил подключиться. Его передачу закрыли, за ним вели слежку. Он был убежден, что ордер на его арест напрямую связан со звонком той женщины, и я согласилась с его доводами.

Джона чертовски раздражала сама мысль о том, что передачу Джампера закрыли из-за его опасного расследования, а не потому, что это шоу оскорбляло человеческое достоинство. Неужели этот фигляр действительно представлял угрозу для кого-то, кроме хорошего вкуса? Выходит, пафосные речи его помощника на Таймс-сквер были лишь удобным предлогом для выдачи ордера? Всё это, к сожалению, складывалось в логичную картину. Он поднял тяжелые веки и посмотрел на обоих гостей со смесью скепсиса и невольного уважения.

— А вы не допускали мысли, что женщина, решившая сдать собственного сына, просто искала славы или внимания? Или что она из тех сумасшедших, которые всегда готовы взять на себя чужой грех, только на этот раз — обвинив собственного ребенка?

Мисс Би кивнула:

— Всё это вполне возможно, да. Тут я судить не берусь.

— И женщина, конечно же, бесследно исчезла? — сухо хмыкнул Бугатти.

— Нет, она умерла.

— Ну разумеется! — О подобных случаях в новейшей истории США приходилось слышать частенько: излишне разговорчивые свидетели редко жили долго. Выходит, расследование мисс Би и Джампера зашло в тупик. — Что ж, весьма прискорбно. Но сам ее сын, надо полагать, успел скрыться?

— Ее сын тоже мертв. Их обоих нашли в гостиной собственного дома, причина смерти — ботулизм. Говорят, отравились некачественным паштетом. Чрезвычайно своевременное отравление, надо сказать, ведь подобные случаи в Нью-Йорке происходят далеко не каждый день.

Джон попытался окончательно стряхнуть хмель, мешавший ходу мыслей:

— И после этого убийства прекратились? — Хотя он и сам прекрасно знал, что стрельба на улицах продолжается.

Мисс Би пропустила его сарказм мимо ушей:

— Таким образом, подозрения с сына были сняты. А ведь какая была бы сенсация, окажись это он.

— И почему же?

— Потому что парень был первоклассным стрелком. Это могли подтвердить все соседи по дому.

— Ну, тогда неудивительно, что у матери возникли такие подозрения. — Джон раздумывал, стоит ли налить себе еще виски, чтобы окончательно прийти в себя, или всё же взять чашку крепкого кофе, которую протягивал бледный как полотно Дэнни.

— Ладно, Бугатти, мы поняли, что ты настроен скептически. Но ты должен знать: всего за несколько месяцев до смерти у этого парня был работодатель, который вполне мог бы найти применение его талантам. Пенсильвания-авеню, 935 — тебе этот адрес о чем-нибудь говорит?

Джон тяжело вздохнул. В глубине души он подозревал нечто подобное.

— Здание им. Эдгара Гувера, ну конечно. Штаб-квартира ФБР, мы мимо него каждый день на работу ходим. — Он повернулся к Джамперу. — Давай проясним ситуацию, Том. — Он впервые назвал его по имени. — Ты утверждаешь, что этот парень служил в ФБР снайпером, а его мать уверяла, будто именно он — убийца?

— Да.

— Но на момент своей смерти он в ФБР уже не числился, а покушения на улицах продолжились и после того, как его не стало?

— Именно так, — кивнул Джампер, забирая чашку кофе у Дэнни.

— Значит, либо тут замешано само ведомство, либо мать ошиблась, либо этот стрелок со своими приятелями по службе организовали в Нью-Йорке некое подобие охотничьего клуба — такая мысль мне, кстати, тоже приходила в голову. Либо здесь кроется нечто совсем иное, черт бы все это подрал.

— Эй, Джон! Ты слишком опытный журналист, чтобы отмахиваться от этих фактов, — вмешалась мисс Би. — За всей этой стрельбой вполне может стоять Белый дом. Очевидно же, что бесчинства Стрелка с крыш в Нью-Йорке стали идеальным катализатором для их масштабной кампании по закручиванию гаек. Мы не знаем точно, кто отдавал приказы и каков был сценарий, но того, что нам известно, вполне достаточно, чтобы на нас объявили охоту. Ты согласен хотя бы с этим?

— Я весь внимание, поверь мне. И я прекрасно понимаю, почему вы вцепились в эту историю. Еще как понимаю. — Он кивнул и сделал приличный глоток. Кофе был крепким настолько, что мог бы поставить на ноги покойника.

Он созвонился с парой знакомых геев, живших в нескольких милях отсюда, которые наверняка согласились бы приютить беглецов на ночь и сделать всё необходимое. Это были два эксцентричных антиквара, давно продавшие свой магазинчик, положившие миллионы на счет в банке и умиравшие от скуки. Они были только рады поучастивать в настоящем приключении, пусть даже на одну ночь.

Джампер пожал ему руку:

— У меня в Арколе припрятан фургон с передатчиком. Настрой завтра радио на длинные волны, я выйду в эфир во второй половине дня. Частоту найдешь сам, я ее пока не знаю. — Он сунул Джону в руку записку с адресом электронной почты.

— И как, черт возьми, вы собираетесь перебраться через реку? — спросил Джон. — Все мосты перекрыты блокпостами.

— Переправляться буду только я, — ответил Джампер. — Би со мной не поедет. Она попытается выбраться из страны и вести репортажи оттуда, подробностей тебе знать не нужно. Но спасибо за заботу. У меня есть пара друзей в Лисбурге, они заберут нас завтра утром, так что не переживай. Вы с Дэнни и так помогли нам более чем достаточно.

Их забрали на розовом автофургоне около двух часов ночи в пятницу, перед самым началом комендантского часа. Ни у кого, кто увидел бы эту машину и ее владельцев, не возникло бы и тени подозрения относительно их истинных целей. Это был настоящий передвижной дом на колесах с плюшевой обивкой руля и всеми сопутствующими атрибутами. «Венис-Бич, встречай нас!» — красовалась огромная надпись на заднем стекле. В компании этих ребят за безопасность гостей можно было не беспокоиться.

Он сидел в тишине, сжимая руку Дэнни и глядя в пустоту. Если мисс Би и Томасу Джамперу действительно удалось докопаться до истины, это было смертельно опасно как для них самих, так и для него, да и для всего режима в целом. Если Джампер снова доберется до микрофона и запустит мобильный передатчик, начнется настоящая информационная война. В этой схватке полетят головы, и нужно очень сильно постараться, чтобы под удар не попали вашингтонские покровители.

Дэнни положил голову ему на плечо и нежно сжал ладонь. Это был знак особой серьезности — так у них повелось с самого начала. Чем важнее была тема, тем мягче было прикосновение.

— Возьми это на всякий случай, — Дэнни протянул ему конверт толщиной с воскресный выпуск «Вашингтон пост». — Здесь девять тысяч долларов. Да-да, не удивайся так, Джон, я тоже умею копить деньги. Но сейчас они нужнее тебе. Тебе пора уезжать, Джон, слышишь? Отправляйся в аэропорт прямо ночью, к пяти часам, как только закончится комендантский час, и лети на Аляску или в Монтану. Оттуда ты легко сможешь перебраться в Канаду.

Он пристально посмотрел Джону в глаза, заметив, что тот пытается вернуть конверт:

— Нет, Джон, ты должен уехать. Тебе пора уезжать. Те, кто идет по следу мисс Би и Тома, скорее всего, пока не знают о твоей причастности, но это вопрос времени. Скоро они перекроют всё. Через несколько дней в стране не останется ни одного независимого телеканала, и я не вынесу зрелища того, как ты сидишь сложа руки и сходишь с ума от собственного бессилия только потому, что я удерживаю тебя здесь. Ты понимаешь меня?

Джон попытался возразить, уверяя, что вовсе не чувствует себя связанным по рукам и ногам, но Дэнни нежно прикоснулся к его щеке, заставив замолчать.

Вот так и ощущалось расставание.

Дорога до Международного аэропорта имени Даллеса заняла больше трех часов. Весь путь пролегал мимо погруженных в полную темноту пригородов, безлюдных улиц, закрытых навесных замками ресторанов и кинотеатров. И повсюду дежурили военные патрули. Армейские бронемашины стояли через каждые сто метров вдоль всей трассы до самого аэропорта, солдаты держали автоматы наготове. Разницу между нынешним Вашингтоном и неспокойным Лондондерри времен конфликта разглядеть было практически невозможно, досмотры проводились с особой пристрастностью[59]. И хотя поначалу пробок на дороге не было, у подъезда к терминалу они растянулись на мили. Когда впереди наконец показались очертания терминала, Джон понял, что безнадежно опоздал на восьмичасовой рейс до Сиэтла, а значит, упустил и стыковочный рейс до Анкориджа.

Он припарковал машину между двумя фургонами с эмблемами ФЕМА на дверях и покатил чемодан к стойкам регистрации, у которых томились сотни измученных пассажиров. Теперь приходилось импровизировать на ходу и искать другие варианты полета. Северная Дакота, Монтана, Аляска, Айдахо — подойдет любой доступный рейс. Выбрав стойку с самой короткой очередью, он изо всех сил старался не думать о бледном лице Дэнни, провожавшего его у окна. Еще там, у дома, он твердо пообещал себе, что они обязательно увидятся вновь. Так должно быть. Дэнни справится с болезнью, и они обязательно встретятся, когда придет время.

Джон коротко кивнул высокому мужчине, стоявшему впереди него в очереди. Это был джентльмен лет шестидесяти в сопровождении очень красивой и заметно более молодой супруги азиатской внешности. Вид у них был такой, словно они провели в аэропорту всю ночь. На багажной бирке его чемодана значилось имя «Петер де Бур»[60] и адрес в Амстердаме.

Джон сделал шаг в сторону, разглядывая людей впереди. В холодном люминесцентном свете терминала они казались еще более изможденными.

Интересно, на какой рейс ему в итоге удастся купить билет?

— Простите, — обратился к нему голландец. — Вы гражданин США?

Джон не успел сообразить, стоит ли отвечать правду.

— Просто если да, то вам не стоит стоять в этой очереди. — Мужчина указал на табличку в паре метров от них.

«Только для иностранных граждан», — гласила надпись.

Джон огляделся. Возле каждого выхода и у каждой стойки плотными шеренгами стояли вооруженные солдаты. В огромном гулком зале царило полное молчание — слышны были лишь шорох шагов и стук колесиков чемоданов по кафельному полу. Больше ни звука.

— Вам вон туда, — добавила спутница голландца, указывая на соседнюю секцию, где выстроились сотни молчаливых людей.

— Хотя вряд ли это вам поможет, — со вздохом добавила она. — Скорее всего, улететь вам не удастся. Всё, чего вы добьетесь, встав в ту очередь — вас рано или поздно выведут из толпы для детального допроса.

Она указала на группу людей в штатском, которые плотным кольцом обступили перепуганного мужчину, судорожно прижимавшего к груди кожаный дипломат.

Голландец наклонился к самому его уху:

— Мы торчим здесь уже почти двадцать часов, и за всё это время из той очереди не пропустили ни одного человека. Нам самим крупно повезет, если удастся выбраться отсюда. Америка закрывается на замок, а ключ, похоже, собираются выбросить. Многое мне довелось повидать на своем веку, но такого безумия я еще не встречал.