Спустя четыре дня после того, как судья Марша У. Таннер приговорила Бада Кёртиса к смертной казни, его перевели в тюрьму «Сассекс I» в Уэйверли, штат Вирджиния. Его защитники, как и полагалось, незамедлительно подали апелляцию, и никто не рассчитывал, что апелляционные инстанции и коллегии смогут завершить свою работу быстрее чем за шесть лет. Стало быть, камере смертников придётся подождать всё это время.

Но Бад чувствовал, что общество уже вынесло свой приговор. Во время прений сторон в зале суда не присутствовал никто из его близких, а окружающие больше не спрашивали, что он может сказать в ответ на обвинения. Спрашивали лишь о том, раскаивается ли он, и это в край его истощило. В газетах смаковали преимущественно теневые стороны его жизни, копаясь в том, насколько выгодные — но в то же время сомнительные — сделки он проворачивал в качестве отельера. Ни слова не говорилось о долгих годах изнурительного труда и бедности, когда он проливал кровь за каждый отложенный доллар. Прессе больше не нужна была история успеха. Не теперь.

Многое другое тоже изменилось после приговора. Тюремные надзиратели стали хватать его грубее, чем раньше, они больше не вслушивались в его слова, а свидания с каждым днём сокращались до минимума.

Судя по тому, как разворачивались события во время процесса, всё больше людей желало видеть его осуждённым за подстрекательство к убийству президента страны. Но как присяжные могли утверждать наличие умысла, если единственным, кто мог бы его подтвердить, был сам исполнитель, а тот скончался? Разумеется, никак. Поэтому вместо этого они признали его виновным в заговоре с целью убийства супруги президента — вернее, супруги действующего государственного чиновника, — а следовательно, и в убийстве беременной женщины и её нерождённого ребёнка. Обвинение сочло, что улик предостаточно, всё было предельно просто; и в ожидании окончательного назначения даты казни ему предстояло находиться в камере смертников в одной из тюрем Виргинии с пятым — максимальным — уровнем безопасности: в тюрьме строгого режима «Сассекс I» в Уэйверли, штат Вирджиния. Что он мог с этим поделать?

Если же отвлечься от кандалов и сопутствующих обстоятельств — что, конечно, было непросто, — то, по иронии судьбы, он словно вернулся домой. На протяжении более чем двух лет он пару раз в месяц ездил в Ричмонд одной и той же окружной дорогой: Виргиния-Бич, Норфолк, Остров Уайт, Уэйкфилд и Уэйверли. Там он обедал в итальянском ресторанчике «Марко» на Мейн-стрит, всегда заказывая одну и ту же пиццу и мороженое, сидя под выцветшим плакатом с тореадором — или чем-то подобным, чёрт его дери. Потом он перекидывался парой партий на пинбол-автомате «Фастбрейк» с местными парнями — возможно, теми самыми, которым когда-то придётся привязывать его ремнями к кушетке в камере смертников. И, наконец, по укоренившейся привычке он заезжал к своей престарелой тёте в её облупившийся домишко, пропахший кошками и дешёвым парфюмом, всего в пяти-шести километрах от квадратных тюремных блоков на Масселуайт-драйв. Кто ещё стал бы её навещать? Теперь тётя умерла, а он сидел здесь.

Его везли в тюрьму в бронированном фургоне. Через маленькое смотровое окошко он едва мог разглядеть ландшафт, мимо которого они проносились. Долгий прямой путь сквозь болота и леса. Орлы, кружащие над верхушками деревьев, и исполинская паутина, свисающая на ветви и подлесок, словно защитная кольчуга. Когда вдали показались первые серые корпуса тюрьмы Сассекс I, все краски померкли. Перед глазами предстала безжизненная панорама из асфальта, бетона и серых башен, чьё единственное назначение состояло в изоляции отбросов общества. Яркими пятнами выделялись лишь несколько оранжево-красных роб за забором из колючей проволоки.

Это был сущий ад на земле. Ад без полутонов. Абсолютно нереальный. В световых годах от пиццерии «Марко».

Прошло три дня, за которые Бад пытался приспособиться к суровой реальности. Ему приходилось разбираться, как смывать стальной унитаз, пытаться поудобнее устроиться на плоском матрасе, привыкать к металлическому лязгу захлопывающихся дверей и мысленно отгораживаться от заунывных причитаний, доносившихся из соседних клеток, где существа, которых здесь называли смертниками, должны были томиться до наступления своего часа.

И вот тогда до Бада дошла истинная реальность происходящего.

Он напрягал извилины до головной боли, пытаясь нащупать выход из этого кошмара, придумать что-то, что могло бы убедить надлежащие органы в необходимости пересмотра дела Бада Кёртиса. И Бад сдался.

Дело в том, что было слишком поздно — возможность упущена. За время этого грандиозного судебного процесса не только прокурор, но и адвокаты, да и он сам настолько свыклись с обвинениями, что всякое чувство реальности и времени попросту стёрлось. Кто теперь всерьёз примет его сторону? Догги? Он сомневался. Да и с какой стати? Ведь они с адвокатами провели защиту из рук вон плохо.

Теперь всё было кончено — такова жестокая правда. Процесс завершился, выводы сделаны. Реальность и осознание времени вернулись к нему с силой запущенного прямо в лицо бумеранга. Его осудили безвинно; но пусть он и не совершал ничего из того, в чём его обвиняли, ему предстояло умереть. И сколько бы ни было у него первоклассных адвокатов, какие бы веские доводы ни приводились в пользу пересмотра дела, финал оставался неизменным: его лишат жизни на кушетке всего в нескольких метрах от того места, где он сидел прямо сейчас.

Это был сущий кошмар. Мигающие люминесцентные лампы, коробка площадью в пять квадратных метров, в которую не разрешили бы посадить даже дикого зверя. Холодные тона, стальная раковина и гладкие бетонные поверхности. Кто-то без конца перекрикивался, и хуже всех был сосед по камере — здоровенный темнокожий парень с огромными ручищами, которые почти всегда безвольно покоились на решётке. Его рот не закрывался ни на секунду. Если кто-то слушал его и отзывался, всё было нормально. Но стоило воцариться молчанию, как его болтовня разлеталась во все стороны, и тогда пиши пропало.

Звали его Дэрил Рид. Он попросту повидал и пережил слишком многое в этой жизни, и, что хуже всего, спешил поделиться этим со всеми.

— Когда меня поведут, я потребую всё разом. Чизбургеры, две энчилады[42], тако и колу. Да, мне нужна кола. Две самые большие бутылки «Кока-Колы». Интересно, какого они сейчас размера? Бывают действительно огромные? Полтора литра? Вот их мне и надо. Две штуки! — С этими словами он хлопнул ручищами по решётке. — Эй, новенький! Эй, ты! Да-да, Бад Кёртис! Чего ты потребуешь, когда за тобой придут?

Бад отвечал на этот вопрос уже раз сто, и всегда одинаково: он не знает.

— Да брось, мужик! Тебе принесут что угодно. Так что выкладывай!

И пока этот бедолага в соседней камере вещал о своей жизни, до Бада дошло. Наступит день, когда его заставят выбирать. Тако или фуа-гра.[43] Пусть даже это произойдет через десять лет и множество апелляционных инстанций. Но выбирать всё равно придётся.

Именно с этой мыслью ему, помимо прочего, было труднее всего смириться.

Ещё во время предварительного заключения Бад вынужден был осознать, что влиятельные силы жаждут его смерти. Во время ночных допросов сразу после убийства он раз за разом твердил полиции, что это не он, а один из личных охранников президента, Блейк У. Вундерлих, предложил, чтобы Тоби О’Нил открывал картину в переходе. «Это не моя идея», — повторял он всю ночь напролёт, но никто ему не поверил. Следователь поинтересовался, встречался ли он с этим охранником лично, и Баду пришлось признать, что все их контакты, за исключением одного телефонного звонка, велись в письменном виде, но полученные от него факсы он сохранил в архиве.

На следующее утро следователи действительно обнаружили в офисе Бада в Виргиния-Бич четыре факса, отправленные в один день и подписанные этим самым Блейком У. Вундерлихом. В последующие дни они, казалось, предприняли настойчивые попытки разыскать этого человека, но тщетно. Ни в Секретной службе, ни в ФБР, ни в личной охране президента, ни даже в ЦРУ сотрудника с такой фамилией никогда не числилось. Ему заявили, что этого человека не существует в природе, а сами факсы были отправлены из одного из принадлежащих Баду отелей. Они показали ему бумаги и указали на номер. Да, это были те самые факсы, он отлично их узнавал. Неужели он не узнаёт факсимильный номер отправителя? Конечно же нет, откуда ему знать? В офисах его гостиничной сети были, наверное, сотни таких номеров.

Затем ему продемонстрировали запись в его рабочем календаре: в день отправки факсов он находился именно в том отеле, откуда ушли сообщения. Неужели он и этого не помнит? Он что, настолько часто бывает в Чикаго, что у него всё смешалось в голове?

Бад ничего не понимал. Человека, приславшего факс, не существует, твердили они, но он ведь лично разговаривал с ним по телефону и так отчётливо запомнил его имя! Блейк У. Вундерлих — кто бы не запомнил такое имя?

Когда начался судебный процесс, прокурор уж точно прекрасно помнил фамилию Вундерлиха, назвав его «весьма кстати появившимся, но удивительно призрачным созданием». В сухом остатке, по версии обвинения, факсы исходили от несуществующего лица и были отправлены с аппарата, стоявшего в личном офисе Бада Кёртиса в Чикаго. А когда детектив предоставил доказательства того, что Бад Кёртис в тот самый день находился в своём чикагском офисе, его вина стала вопиющей — даже он сам не мог этого не признать. Утверждения о том, что он сам сфабриковал и события, и факсы, а Блейк У. Вундерлих существовал лишь в его собственном больном воображении, опровергнуть было крайне трудно. Вопрос, который Баду приходилось задавать себе снова и снова: кто был заинтересован в том, чтобы выдавать себя за несуществующего человека? Кто так настойчиво пытался повесить на него это убийство?

Но это было далеко не единственное, что выбивало почву у него из-под ног. Череда подобных неприятных сюрпризов в этом деле казалась бесконечной. Так, двое охранников в чёрных костюмах утверждали, что всего за два дня до убийства видели его пистолет лежащим прямо на письменном столе в офисе в Виргиния-Бич, хотя тот как минимум три года не вынимался из ящика. При последующем анализе гильз специалисты обнаружили на них фрагменты его отпечатков пальцев. Откуда они могли там взяться, если он никогда даже не пробовал заряжать это оружие? У них имелась видеозапись того момента, когда он, по его утверждению, возвращался в переход со стаканом воды, но на записи его руки были пусты. И всё это вопреки тому, что сам он твёрдо, как «Отче наш», знал: этого просто не могло быть. Не говоря уже о денежном переводе между ним и Тоби О’Нилом, о котором он знать ничего не знал.

И никто не пришёл ему на помощь. Никто из его сотрудников в отеле «Сплендор» в Виргиния-Бич не удосужился рассказать суду, как искренне он радовался долгожданному примирению с дочерью и каким пиар-триумфом считал возможность принять президента в своём отеле в самую ночь выборов. И хотя это было общеизвестно, никто не попытался смягчить его резкие высказывания в адрес президента и Мими Янсен тем простым фактом, что он всю жизнь ворчал на всё и вся, но неизменно делал это с улыбкой на лице. Никто не потрудился выяснить, сколь ничтожным на самом деле было его юношеское участие в кампаниях Барри Голдуотера и Джорджа Уоллеса и как много он сделал для родного города, вернувшись из Вьетнама. А если вдуматься, причина крылась в том, что на это попросту никто не обратил внимания. Было бы наивно полагать, что кто-то разглядит его мягкие, заботливые стороны, когда он сам казался таким сильным и непробиваемым. Он сам был виноват в том, что за потоком его бесконечных слов у людей отключался здравый смысл.

Увы, скорее всего, так оно и было. И это его подкосило.

Он рассчитывал на справедливый суд и думал, что доказать невиновность не составит труда. Но когда Догги пришла к нему в тюрьму с недоверием и сомнениями, когда старшина присяжных поднялся и посмотрел ему прямо в глаза, когда полицейский заявил, что факс был отправлен несуществующим человеком, — тогда он понял, что все фигуры расставлены и финал предрешён.

Никто не невиновен, пока это не доказано.

Если настоящее испытание и существовало, то оно только начиналось.

В блоке смертников содержалось двадцать семь человек. Самому старшему было шестьдесят два года, младший был совсем мальчишкой. Десять чернокожих, пара латиноамериканцев, остальные — белые. Всем им предстояло умереть, и почти каждый вёл отчаянную борьбу с властями и адвокатами, пытаясь выгадать хоть немного времени.

Говорили руки этих людей. Именно руки отражали их отчаяние и апатию, ведь руки — это всё, что можно было разглядеть у товарищей по несчастью. Руки заменяли заключённым лица. Целыми днями они безвольно лежали на решётках, и с помощью маленького карманного зеркальца их можно было рассмотреть. Эти поникшие, оцепенелые руки.

Соседи Бада по обе стороны — оба темнокожие — были круглыми безумцами, на что всем надзирателям, кроме недавно нанятого парня по имени Пит, казалось, было глубоко плевать.

Охранники оставались холодными как лёд. Они выполняли свою работу, заковывая арестантов и выводя их на часовую прогулку во внутренний дворик так, словно выгуливали чужую собаку. Перед ними приходилось вилять хвостом — особенно перед здоровенным рыжим надзирателем по кличке Лэсси, иначе урежут паёк, как предупреждал сосед по камере.

— Эй, Кёртис, ты слышишь? — сосед, Дэрил Рид, снова забарабанил по решётке. Он совершил два убийства с разницей в несколько дней, и ему было абсолютно плевать. Он был виновен и никогда этого не отрицал. Единственное, что его заботило, — поскорее со всем покончить. Дэрил просидел в камере уже десять лет, и, если не считать второго соседа Бада, Римура Дьюка, никто из нынешних обитателей блока смертников не протянул здесь так долго. Все возможности для апелляции в его ситуации были практически исчерпаны, и теперь оставалось лишь вопросом времени, когда Дэрил получит свой роскошный последний обед.

— Ты слушаешь меня, мужик? — он снова ударил по решётке.

— Ну что ещё, Дэрил?

— Ты ведь богач, верно, мужик?

— Заткнись, Дэрил! Сколько раз тебе повторять?

— Тогда раздобудь сигарет для Римура Дьюка. Купи ему курева, да и мне подгони, ладно?

— А не прикупить ли тебе травки на всех, Бадди? Столько, чтобы выжечь нам мозги к чертям и забыть об этом паршивом месте! — крикнул кто-то со стороны выхода.

Сразу несколько человек затрясли решётки.

— Только не Роберту, этому грёбаному детоубийце. Ему бы чистый героин прямо в сонную артерию вколоть! — отозвался грубый голос. Бад определил, что говоривший сидит в седьмой или шестой камере.

— Да пошли вы со своим трёпом, Клайв, и ты тоже, Дэйв! Если Бад и должен что-то сделать, так это потратить часть своих миллионов на нормальных адвокатов для нас. Правда ведь, Бад, дружище? Что скажешь? У половины из нас здесь были никчёмные защитники, которые даже шнурки себе завязать не умеют! Что скажешь, Бад, дружище? — Через две камеры от него замахали руки говорившего. Крупные белые кисти, принадлежавшие очередному мерзавцу.

Бад промолчал. Какое-то мгновение все колотили по решёткам как умалишённые, а затем в один миг воцарилась тишина.

В конце концов, они все просто действовали друг другу на нервы.

— Эй, мужик? Плюнь на них, — прошептал Дэрил. — Ты только прикупи сигарет мне и Римуру, договорились?

Этот разговор повторялся как минимум в пятый раз, а ведь не было ещё и десяти утра. Накануне они препирались раз в пять чаще, да и за день до этого было то же самое. Завтра всё повторится, как и послезавтра.

Тонкие стальные перегородки в блоке смертников не спасали от шума. Об этом оставалось только мечтать.

По ночам Римур Дьюк плакал. Он плакал тихо и никогда не объяснял причин. А затем раз за разом бормотал одну и ту же абракадабру: мешанину из слов и цифр. «Достаньте распечатки восемь запятая шесть и один, два, три, четыре». Какое-то время он бредил сигаретами, а после вновь возвращался к бесконечным числовым комбинациям, туманившим его рассудок. Он явно был ещё безумнее Дэрила, но, по всей видимости, недостаточно безумен для того, чтобы избежать кушетки и смертоносной иглы в вене.

Бад ненавидел эти мысли, но понимал: сойти с ума здесь — лишь вопрос времени для каждого. Дэрил Рид знал уйму историй о том, как люди теряли рассудок в камерах смертников по всей стране, и редко когда он хохотал так заливисто, как при рассказе об одном бедолаге, который перед казнью попросил лишь стакан воды, решив оставить мороженое на потом.

Бад никогда не смеялся. Он пробыл в блоке смертников всего шесть дней, но уже буквально трещал по швам. Нужно было что-то делать.

Пит Буковски был самым молодым надзирателем и единственным, в ком угадывалось хоть что-то человеческое. У него был добрый взгляд; он мог кивнуть им, а иногда и грустно улыбнуться, словно умел сопереживать их горькой доле.

Для Бада этот молодой парень стал единственной ниточкой, связывавшей его с внешним миром. Бад пытался завязать с ним разговор, хотя Пит дежурил в их блоке далеко не каждый день. Через неделю безуспешных попыток Баду наконец удалось выведать, что надзирателю двадцать семь лет, он баптист и женат. Скоро он должен был стать отцом и, судя по всему, желал лучшей доли как для себя, так и для своих будущих детей.

На десятый день, когда Пит сопровождал Бада с прогулки назад в камеру, Бад тихо сказал ему, что ему нужен мобильный телефон, и если Пит его достанет, он без малейшего труда переведёт крупную сумму денег на его счёт.

Пит промолчал, лишь кивнул и ушёл.

После этого ничего не происходило. По крайней мере, парень держал язык за зубами, что само по себе было хорошим знаком.

В последующие дни Баду не доводилось близко общаться с Питом. Возможно, молодой надзиратель намеренно держался в стороне, а возможно, ему просто требовалось время, чтобы всё хорошенько обдумать. Кому-то ведь надо было думать.