Алексей Александрович нашел меня на кухне в совершенно убитом виде. Он посмотрел на мое лицо и испугался:

– Что случилось?!

Я впервые отметила, что от него пахнет и не улицей, и не холодом, и не Василисой.

– Ты был в Сочи в июле? –  спросила я.

Он замер буквально на миг, раньше я бы даже этого не заметила, изо всех сил старался казаться невозмутимым:

– Когда была свадьбы Алисы? Да, я ездил в командировку, –  спокойно ответил он. –  А что?

– Разве в Сочи? Ты называл другой город.

– Нет.

– Ты снимал два номера?

Он усмехнулся:

– Ты о чем вообще?

Я смотрела на него, не мигая.

– Ты всегда бронируешь два номера?

– Нино, –  произнес он устало, –  опять приступ фантазий?

Эти слова произвели на меня страшное впечатление –  я не хотела ни кричать, ни плакать, ни доказывать, что я не сумасшедшая.

– Она сказала, что ты никогда не ездишь один.

Он не спрашивает, кто «она», а осторожно садится напротив:

– Ты разговаривала с Василисой?

– Да.

– И ты ей веришь?

– Я не верю тебе.

По реакции Алексея Александровича я поняла, что этот разговор станет для нас определяющим: голос бывшего мужа стал более властным, а тон насмешливым.

– Это ревность. У нее ребенок, неудивительно, что она нестабильна.

– Ребенок твой?

– Ты же знаешь, что да.

– Ты ночуешь у Василисы?

– Ты слышала про личное пространство?

– Личное пространство есть только там, где ложь. Отвечай, ты ночуешь у нее?

– Иногда.

– А где еще?

Он усмехнулся почти нежно, вытянул губы трубочкой и совершенно чужим голосом произнес:

– Ты хочешь список?

Я открыла рот, чтобы обрушить на него то, что копила годами. Ты самый настоящий злодей! Я прочла много книг, но ни в одной не встречала такого фальшивого ублюдка, как ты! Но сколько ни силилась, не смогла выдавить из себя ни слова. «Он никогда и не собирался возвращаться к нам», –  поняла я. Алексею Александровичу понравилась неотягощенная изматывающим враньем жизнь с Василисой –  эта женщина действительно знала его настоящего и, очевидно, принимала таким. Только вот ее терпеливая любовь совсем распустила его и в то же время сделала его возвращение ко мне невозможным:  распробовавший свободу теряет и желание играть в камерном семейном спектакле.

Неплохо, Вася, поздравляю! Был ли у меня хоть один шанс сохранить семью? Превратилась бы я в одну из жен, законсервированных в браке? Ту, о которой шепчутся знакомые, жалостливо качая головой? Нет! Рано или поздно все бы вскрылось. Думаю, это подлинный талант – стать женой мудрой и понимающей. Увы, у нас не было ни единого шанса. Просто он не мог оторваться от нашей извращенной любви и решил продолжать агонию, покуда хватит сил. Бедный Алексей Александрович, ты же и сам не хотел такого развития событий.

Но там, на кухне, я пылала непримиримой ненавистью. Я в гневе, а может быть, от отчаяния вытерла слезы. Подошла к холодильнику, вытащила Philippe Pacalet и дрожащими руками разлила вино в бокалы.

– Выпьем за то, что я никогда больше не хочу тебя видеть.

Он засмеялся, но глаза остались неподвижными.

– Мне жаль, что ты так решила. Я уже понял, что я полное дерьмо. Для тебя я всегда буду полным дерьмом, что бы ни сделал.

От этой вопиющей несправедливости меня накрыл приступ бешенства. Я подняла бутылку, целясь ему в голову, но Алексей Александрович так резко и нелепо дернулся, что я со смехом опустила ее:

– Трус.

Он не стоит моих ста тысяч. Раздраженный, раздосадованный, разозленный оттого, что потерял не меня, а свой вычищенный образ, испещренный как погон звездами, Алексей Александрович заорал:

– Сумасшедшая! Как вы меня, женщины, затрахали!

– Я запрещаю тебе подходить к детям! Я не хочу, чтобы они общались с таким мудаком, как ты!

– Да-да, это мы еще посмотрим!

– Как я рада, что изменяла тебе, –  честно сказала я. –  Я трахалась с другими с самого первого года нашего брака.

– Я всегда знал, что ты шлюха, –  сказал он.

– Убирайся. Больше никогда не переступай порог этого дома.