Мои дни превратились в бесконечный экскурсионный поток. Без отдыха я шатаюсь по городу, запоминаю дорогу, учусь ориентироваться в хитросплетениях улиц. Беру хинкали в Pasanauri – четыре штуки, считаю складочки, как учила Лейла: «…ровно двадцать одна, и это истинное мастерство».

– Почему это двадцать одна? –  удивляется Гоги, который работает здесь уже тридцать лет. –  Эталон –  девятнадцать! Хинкали символизирует солнце, а складочки –  девятнадцать богов севера Грузии. «Ха-ха, Лейла, оказывается, никакой ты не эксперт», –  подумала я, а вслух сказала:

– Спасибо, Гоги, это очень важно для меня!

Я заглатываю плотные мешочки и не могу наесться. Они лопаются во рту, выпускают питательный бульон. Руки тянутся к следующему, прежде чем я успеваю отложить узелок из теста. Нервно поглощая еду и спиртное, я размышляю о вчерашних «делах»: спала в кресле Театра марионеток Резо Габриадзе, безучастно смотрела на тбилисские пейзажи в доме-музее Ахвледиани, валялась на траве за бамбуковой рощей в Ботсаду. Темп, с которым я прорастала в свою новую реальность, отпугивал на время гнетущие воспоминания и оставлял меня в безмятежном неведении о моем внутреннем состоянии.

Несмотря на обуявший меня голод, я становлюсь все худее. Ловлю отражения в витринах и удивляюсь, настолько эта женщина не походит на питерскую Нино. В детстве я мечтала быть не простой худой –  тощей, как модели из глянцевых журналов. Все сбылось: глаза, обрамленные черной подводкой, сделались на контрасте с изможденностью лица совершенно огромными. В новых шмотках я вполне могу сойти за свою: широкие брюки сложного кроя, короткий тай-дай-топ, бейсболка с надписью «Virgin Prostitute» и сумка, будто ее с рождения не стирали, –  треш-эстетика. Как будто только выползла из техно-клуба Bassiani. Черные очки влипли в мое лицо, и я уже не представляла, как оно выглядит без закрывающих глаза стекол. Я окончательно спряталась, и это стало лучшим решением моей новой жизни.

Я миновала очередной двор. Когда-то здесь накрывали длинные столы –  его обитатели собирались вместе и трапезничали, все было принято делать сообща: устраивать свадьбы, отмечать праздники, справлять поминки. Интересно, как бы я относилась к этому городу, если бы родилась здесь, просыпалась бы каждое утро в одном из этих домов из плотного кирпича? Мысли опять поплыли: «Какой бы я была? Уверенной и смелой, как Ия, или, наоборот, город приручил бы меня, и я стала бы женщиной, четко сознающей свою принадлежность к этой земле, а поэтому тихой и покорной?» Любопытно, за кого бы я вышла замуж? Так сложилось, что мой папа сбежал из Тбилиси за руку с Гелой, и я выросла в чужом мне городе, встретила Алексея Александровича, человека, как оказалось, мне совершенно неподходящего. Что ж, как вышло, так вышло, и тут уж ничего не поделать. Эти размышления навевали тоску, но, несмотря на это, мне нравилось совать нос в чужие семьи и представлять себя их частью. И главный вопрос был: «Если бы Тамази остался здесь, что бы осталось от меня?»

Впереди дом в мавританском стиле с милой башенкой –  улица Иванэ Мачабели, я ее уже знаю. Второй поворот направо после второго поворота налево оказался улицей Беридзе, я сунула туда свой нос и удивилась тому, какая она вонючая. Из прошлой жизни последней, кого я видела, была Ия Беридзе. Ровно три недели назад. Она стояла в проеме гардеробной, когда я швыряла вещи в чемодан, и проклинала меня на чем свет стоит.

– Где твоя поддержка, Ия? Меня только что бросил муж!

Она разразилась бранью на грузинском.

– Впервые рада, что не понимаю ни слова, –  сухо сказала я.

– То, что он гондон, не дает тебе права поступать так со всеми нами! Особенно с мальчиками!

Протолкнув внутрь лабутеновский каблук, я еле застегнула молнию и, отряхнувшись, твердо сказала, чтобы Ия не лезла в мою жизнь.

– Ты знаешь, куда он ушел? К кому? –  спросила она.

– Знаю. К Василисе.

Ия замолчала, а потом затараторила с новой силой: «Ты уверена, Лат’ираки[2]? Может, он это нарочно. Пока не доказано, не ****, что сказано!»

– Он должен теперь предоставить доказательства своей измены? Ты слышишь, что говоришь? Какого ты о нем высокого мнения!

– Алексей тебя любит, я знаю точно.

Вместо ответа я хлопнула входной дверью и ушла, оставив ее с моей квартирой наедине. Это был последний человек, с которым я так или иначе попрощалась. Свой номер я выбросила на следующий день.

В четверг я прогуливалась по дорогому Вера и с удовольствием подумала, что хочу остановиться в Тбилиси не понарошку, а по-серьезному. День был прекрасный и настраивал на размышления. На Лео Киачели я сразу приметила особняк цвета старой терракоты с гипсовыми маскаронами –  полуразрушенное богатство уходящей эпохи. Здесь живут бывшие оперные певцы, наследники громких грузинских фамилий, наверняка и женщины с разбитым сердцем. «Мое место», –  щелкнуло внутри. Я даже не удивилась, когда самая большая квартира на последнем этаже оказалась пустующей.

– Живший там художник сбежал в Берлин после неудачной выставки, –  из подъезда вышла болтливая старушка с таксой по имени Бахтияр –  она и стала моей первой тбилисской подружкой.

Денег после расставания с Алексеем Александровичем хватало, и десять с половиной тысяч лари в месяц на аренду для меня пустая формальность. Я подробно заполнила карточку, с особенной тщательностью выписав никому не нужное отчество. Хозяйка удивилась, что я планирую жить в одиночестве:

– У тебя что, нет детей?

– Ара, марто вар[3], –  на ломаном грузинском объяснила ей я: одна.

Она пожала плечами, но смотрела с подозрением, видимо, все же выдавала меня расплывшаяся фигура, хотя хотелось думать, что ею двигало простое грузинское недоверие к самодостаточному женскому одиночеству. Сама она страшно гордилась тем, что четверо детей подарили ей уже десятерых внуков: «Одиннадцатый на подходе». Она ждет задаток. Вместо паспорта я кидаю на стол пачку розовых лари.

– Только не снимайте виноград с балкона, –  говорю. –  Он мой.

Ключ хрустнул в замке, и дверь широко распахнулась, вдыхая меня вместе с медовой жарой Старого Тбилиси. Пыль повисла в воздухе, и я замерла, оглядываясь: квартира великолепна. Четыре арочных окна в два человеческих роста, кованый балкон смотрит на влитую в гору церковь Святого Давида. Я бросила вещи, кинула сумку на винного (естественно!) цвета диван и побежала по просторному холлу: паркет скрипит, у каждой доски свое мнение, как и у меня. Свечи –  везде, стеллаж с книгами на русском, французском и грузинском. Картины, оставленные предыдущим жильцом; никто не знает, кто он, но говорят, что художник был несчастен. «Кто говорит?» –  спросила я хозяйку Бахтияра. «Все говорят», –  ответила она. Рассматриваю полотна внимательно: больше всего нравится то, на которой разбитый бокал. В центре большая тумба с проигрывателем и пластинками: Гиули Чохели, Инола Гургули, Виктор Цой, «Орэра». Заглядываю в каждую из трех спален по очереди, выбираю для себя ту, которая в приглушенных оливковых тонах.

В девять вечера я опять залипаю в Fabrika, пью циви кава[4] со льдом, в блокноте рисую схему: «Тбилиси против Санкт-Петербурга: плюсы и минусы» – и не нахожу ответов. Блокнот пополняется словами: «симартле» –  «правда», «мохетиале» –  «странник», «дзебна» –  «поиск», «идентоба» –  «идентичность».

Моя спальня находилась в южном крыле. Я повесила картину с бокалом рядом с кроватью. Никакие звуки не раздавались в квартире: никто не кричал, не хлопал дверью, не бил тарелки неуклюжими руками. Я неторопливо умылась и причесала волосы, набрала номер моей тетки Тинико. На самом деле где-то глубоко во мне жила надежда, что, как только я увижу наш дом в Ксани, место, где я познакомилась с Ией и Гелой, грузинский язык вернется вновь без всяких усилий; от самоучителей у меня во рту осталось дурное вчерашнее послевкусие.

Ответил мужчина.

– Позовите, пожалуйста, к телефону Тинико.

– Его нет.

– Я не про Зурико, я про Тинико.

– Его тоже нет.

Я сдержала смешок: грузины в большинстве своем часто путают женский и мужской род в русском языке из-за того, что в их языке таких категорий попросту нет. Сквозь межъязыковые трудности пришло понимание, что я говорю с сыном Зурико. Объяснила, что я дочь Тамази, и мы условились, что я приеду в Ксани в пятницу.

С первым лучом солнца я распахнула окна настежь, накинула халат и вышла на балкон, ощущая себя синьориной. Тбилиси встречал свою новую жительницу теплым воздухом и зарождающимся рассветом. Я уставилась на него: сложно представить, что нам, петербуржцам, солнце так долго заменял вздувшийся пузырем купол Исаакиевского собора, что я уже совсем забыла, как оно греет по-настоящему.