Дом № 14 по Старопименовскому переулку, где она жила, был выкрашен в странную серо-розовую краску. Узкие, слепые, не промытые солнцем окна тоже были серыми, и от этого дом казался необитаемым. Но как только Евдокимов открывал тяжелую скрипучую дверь парадного и поднимался по плохо освещенной лестнице с ненадежными, трясущимися перилами, дом оживал. Евдокимов слышал, как за чьими-то дверьми журчала вода в раковине, кто-то громко разговаривал по телефону, слышал запах готовящейся еды, шлепки, которые доставались детям. Об его ноги на ходу торопливо терлись худые кошки, мяукали вкрадчиво и настороженно. Потом очень быстро он проходил через темную кухню, где несколько молчаливых, похожих одна на другую старух провожали его косыми взглядами.

Комната у Галки-Галчихи очень маленькая. Густая тень соседнего дома лежит на стульях, комоде, подушечках с вышитыми котятами, мраморных слониках над диваном, на стенах и потолке. Одна стена, выходящая во двор, сырая и скошенная. От этого комната напоминает чертеж из учебника по геометрии. Про стену Галка говорит: «Эта проклятая стена полжизни у меня унесла». На светлых обоях с розочками даже вечером заметны темные подтеки. Однако самые крупные прикрыты большим, вполстены шкафом с зеркальной дверцей. Евдокимов это знает, потому что шкаф привозил он сам, сам и ставил его к стене. Знакомство их началось с этого шкафа.

Месяца три назад, теплым апрельским вечером, когда над переулком плыла и тревожила прохожих песня «Подмосковные вечера», она остановила его на углу. На ней был голубой, затянутый широким поясом плащ, на темные волосы накинута легкая, как облако, косынка. И сразу, с первого взгляда было видно, что она озорная, веселая, дерзкая на язык. Черными, чуть раскосыми глазами она заглянула Евдокимову прямо в душу и попросила перевезти шкаф.

— На казенной машине работаю, не могу, — ответил он, думая начать этим долгий, интересный разговор.

Но она только взглянула на него еще раз горячими глазами и повернулась, чтобы уйти.

— Стой! — испугался Евдокимов. — Объясни толком, куда, где. Что ж ты так сразу в бутылку?

Потом он стал бывать у нее. Ее не очень добрая слава в переулке не пугала его. Не пугала, но приятного от этой славы тоже было немного. Однажды в субботу возле самых ее ворот повстречался Евдокимову знакомый слесарь из автопарка. Поздоровались за руку. А потом слесарь осклабился, мигнул глазом на Галчихины окна и спросил:

— Ходишь, брат?

Евдокимову захотелось дать слесарю по морде. Он переступил с ноги на ногу, сплюнул и, отодвинув парня плечом в сторону, шагнул в подворотню. Что ж, она ему не невеста, не жена.

Но иногда бывало: сидели они рядом за столом, и он рассказывал ей про ребят из гаража, про деревню, где у него осталась мать и старшая сестра и где за домом, за поросшим лебедой выгоном, текла глубокая и холодная речка Уда. Держась за его рукав, Галчиха слушала, в ее темных глазах плыли розовые лепестки абажура, и она казалась ему очень красивой, доброй и умной. И Евдокимов думал: возьму и женюсь, а худая молва, она и к хорошему человеку пристать может. А потом внимательно глядел, как ходит она, крутя юбкой, по комнате, слушал ее неожиданный резкий смех и видел, какая она: легкая, несерьезная, от такой всего ожидать можно. И не нравилась ему ее уличная, прочно приставшая к ней кличка Галчиха. Кличку ей дали за темные, как перья у птицы галки, косы, но дали давно, когда она была девчонкой, а теперь она — взрослая женщина. Правда, взрослая, может, только по летам, посмотришь на нее: девчонка девчонкой.

И случилось так, что ни сама Галчиха, ни кто другой не сказали Евдокимову про ее сына. А если бы сказали, он бы, наверное, не поверил. Наверное бы, засмеялся и сказал, что ей самой впору в игрушки играть.

В это воскресенье он пришел к ней после обеда. Утром он успел съездить на трамвае на реку, искупаться; потом на углу в палатке он выпил квасу, и настроение у него было хорошее. Евдокимов шел по переулку и усмехался. Потому что в кулаке, под накинутым на плечи пиджаком, он нес маленький, накрепко перевязанный суровой ниткой букетик фиалок. Неизвестно зачем он купил у старухи возле булочной этот букетик, и теперь ему самому было смешно. Усмехаясь, держа перед собой в вытянутой руке голубые цветочки, он вошел в комнату Галки-Галчихи. Ее в комнате не было. Невыключенное радио рассказывало о полезных ископаемых Сибири, а за столом, покрытым желтой скатертью, сидел неизвестный Евдокимову маленький белоголовый мальчик. Он сидел лицом к двери и что-то лениво жевал. Торчащие уши мальчика смешно шевелились, а из-под скатерти видны были худые ноги в сандалиях, повисшие над полом. На минуту Евдокимову показалось, что по ошибке он зашел не в ту комнату. Он втиснул мягкий, слабо пахнущий букетик в карман брюк и быстро огляделся. Все было на своих местах: комод, полосатый половичок на полу, слоники. В зеркале шкафа отражался светлый затылок мальчика и застывшая фигура Евдокимова.

— Привет! — сказал Евдокимов на тот случай, если мальчик окажется каким-нибудь заезжим родственником Галчихи. Мальчик ничего не ответил. Он зажевал быстрее, потупился и смотрел теперь исподлобья. За спиной Евдокимова что-то зашелестело, и в комнату проскользнула нарядная, в новом красном платье Галка-Галчиха. Она не улыбнулась Евдокимову, не сказала церемонно и насмешливо: «Здравствуйте, товарищ водитель!», она бросила на него странный, настороженный и отчужденный взгляд и стала возле стола, рядом с мальчиком. Она была совсем не такая, какою привык ее видеть Евдокимов. Дело было вовсе не в новом платье. Лицо у нее было усталое и как будто немного постаревшее. И Евдокимов вдруг подумал, что, должно быть, лет ей, Галчихе, больше, чем ему казалось. На него она не смотрела.

— Сыночек, — сказала она и как будто Евдокимова обухом по голове ударила, — поздоровайся с дядей, дядя к нам в гости пришел. Он хочет твои рисунки посмотреть. Ты покушал? Принеси нам свои рисунки.

Мальчик зашевелился на стуле, вытер по-культурному рот бумажной салфеткой и, обогнув Евдокимова, исчез за дверью. Сразу стало слышно, как кричат в переулке под окнами играющие мальчишки, как отчаянно тикает на комоде будильник. Потом тяжело застучали башмаки Евдокимова. Он сел на пошатнувшийся под ним стул и посмотрел на пол.

— Где же, — спросил он чужим голосом, — где же ты его прятала? Пока я вот тут бывал?

Галчиха вроде и не заметила напряженной усмешки в его голосе. Она ответила степенно и просто:

— Он в детский сад ходит. На пятидневку. Сейчас вот садик на дачу переезжает, и у них вроде как отпуск. А он, пока я на работе, с бабусей тут, с соседкой. Он и играет у нее. У них комната посуше.

От ее спокойного голоса у Евдокимова внутри все закипело. Была обида, что она обманула его. Молчала про сына, значит, обманула. И еще была другая обида. Он криво усмехнулся.

— А что ж, — сказал он, — в кого же он у тебя такой белесый? — И, опять усмехнувшись, посмотрел на черные Галчихины косы.

— А в тебя! — вдруг прежним дерзким, бесшабашным голосом выкрикнула она и засмеялась ему в лицо. — Глянь в зеркало на себя, портрет!

Евдокимов невольно поднял голову, увидел в зеркальном проеме шкафа свои светлые, спутанные волосы, нахмуренные брови.

— Так, — сказал он, вставая, как будто точку ставил, и двинулся к двери. Из-за двери ему навстречу шагнул прямо на полосатый половичок блондинистый мальчик с тяжелым альбомом в напрягшихся руках. Под пронзительным Галчихиным взглядом Евдокимов взял альбом из рук мальчика и растерянно присел на диван. Над его головой ходуном заходили мраморные слоники. Хлопнула дверь. Это Галчиха, схватив со стола чайник, выбежала на кухню. Мальчик подошел к дивану, стал рядом и задышал Евдокимову в шею.

— Тут про войну, — картаво сказал мальчик, — а потом будет про Москву.

Толстыми, негнущимися пальцами Евдокимов переворачивал скользящие листы альбома, глядел на зеленые вздыбленные танки, кособокие дома с повисшим над крышей оранжевым солнцем и думал. Мысли его были какие-то сбивчивые. То он думал о том, что уж если оказался у Галки-Галчихи сын, то почему бы не быть ему покрасивее, потолще, с каким-нибудь бойким характером, в мать. А то уж больно похож он на цыпленка. Потом он подумал, что больше не придет в эту комнату, и ему стало жаль себя.

— Как тебя зовут? — спросил вдруг мальчик.

— Евдокимов, — угрюмо ответил Евдокимов.

— Ты на швейной фабрике работаешь?

— Почему на швейной? — удивился Евдокимов. — Я на ГАЗе работаю, шофер.

— На ГАЗе-51? — Щербатый рот мальчика приоткрылся. Он улыбнулся и замер с этой улыбкой. На Евдокимова еще никто никогда не смотрел с восхищением. Ему вдруг стало жарко. С трудом повертел он шеей в тугом воротничке рубашки. — У меня есть грузовик, — быстро, взахлеб проговорил мальчик и заглянул Евдокимову в глаза, — и заводной мотоцикл, и «скорая помощь». У меня еще будет самосвал, вот такой…

Его узкие ладошки разведены до отказа перед самым лицом Евдокимова.

Из окна в комнату льется теплый, ясный день, и Евдокимову кажется, что от волос мальчика пахнет луговой травой. Они смотрят друг на друга: Евдокимов сверху вниз, неудобно согнув шею, мальчик — опершись ладонями в его колени, запрокинув голову, приоткрыв рот.

В комнате появляется Галчиха.

— Валерик, — говорит она, как будто Евдокимова здесь нет. — Поди, бабуся тебе молока даст с булочкой. А я сейчас тоже приду. Мы потом гулять пойдем.

Шаркая сандалиями, мальчик идет к двери и с порога улыбается Евдокимову. Улыбка у него щербатая, нежная, он клонит голову набок, и светлые волосы попадают в тонкий, пробившийся в комнату солнечный луч, где суетятся пестрые пылинки. От этих пылинок у Евдокимова першит в горле. Мальчик уходит, и в комнате становится пустовато.

Галчиха идет к комоду, что-то поправляет там, потом поворачивается к Евдокимову.

— Что ж, — спрашивает она насмешливо, — что ж ты не уходишь? Иди! Может, думаешь — без тебя не обойдемся? — Она вскидывает голову, и лицо у нее гордое и красивое, как на картине. Евдокимов молчит. Засунув руки в карманы, он стоит и машинально теребит влажный, слипшийся комочек цветов…

Только на мгновение их разделяет тяжелое, мертвое молчание. Стремительно, безудержно, как котлован водой, комната наполняется вдруг голосами мальчишек за окном, дальней песней, шорохом начинающегося дождя — большим шумом большого города.