Ехать в командировку Михаилу Семеновичу Сыромятникову на этот раз не очень хотелось. В общем-то он мог бы и не ехать, а послать вместо себя кого-либо из своих подчиненных. Именно так поначалу и было задумано. Однако требовалось проверить выполнение очень уж нужного и ответственного заказа, а потому рискованно было посылать сотрудников. Не то чтобы он не доверял им, просто знал, что каждый по лености или по легкомыслию мог что-то упустить. А упустить нельзя было никак.

И еще одно обстоятельство повлияло на решение ехать самому. Вдруг Михаил Семенович вспомнил, что городок, где размещалось подшефное предприятие, расположен на самом берегу большой реки. Белые домики на зеленых холмах, а внизу — разлив синей прохладной воды. В такую погоду, когда в столице люди задыхались от зноя, опивались до одурения квасом или приторной газировкой, приятно было оказаться у реки. Быть может, он сумеет выкроить там время для того, чтобы поваляться на пляже или даже покататься на лодке.

В поезде он страдал от духоты, ощущая сердцебиение, и ругал себя за опрометчивый поступок и ненужную активность. Но едва приехал на место, как почувствовал, что все на этот раз складывается на редкость удачно. Подшефное предприятие потрудилось с заказом на славу, а работники его проявили к Михаилу Семеновичу максимум внимания.

Начать с того, что они не только встретили его с машиной на вокзале, но и забронировали для него в гостинице отличный, удобный, к тому же заранее оплаченный номер. Персонал гостиницы, чрезвычайно внимательный к нему, был, как он догадался, заранее о его приезде предупрежден. Даже в ресторане при гостинице Сыромятникова заметно выделяли среди других посетителей, официантки, среди которых были очень миловидные и ядреные, спешили со всех ног на его зов, одаривая при этом клиента ослепительными улыбками.

Таким образом, сразу же по прибытии в городок Михаилу Семеновичу дали почувствовать собственную значительность, весомость. И это было приятно. Должность, которую он занимал, на самом деле не была такой уж высокой, но и заурядной ее никак нельзя было считать. Особенно если принять во внимание относительную молодость Михаила Семеновича, Скажем прямо: в его годы редко кто успевает добраться до столь ответственных постов. Михаил же Семенович не только добрался, но успел прекрасно проявить себя на этом посту, и уже маячило перед ним в недалеком будущем нечто еще более высокое и ответственное.

А ведь начинал он почти ни с чем. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что талантов особых при нем не имеется. С этими же, что имелись, быть бы ему всю жизнь самым средним, невыразительным инженеришкой, если бы не одна чрезвычайно удивительная черта его характера, которая все и определила. Дело в том, что он, Михаил Семенович, с редкостным предвидением умел угадать наперед слабые места других людей — тайные их пристрастия или же тайную, скрываемую от всех нелюбовь. И не о каких-то абстрактных людях идет здесь разговор, но о вполне конкретных начальниках Сыромятникова, то есть тех, кому он непосредственно подчинялся и от кого зависел.

Ибо как раз в эту сторону и было направлено постоянно его обостренное, почти сверхъестественное по своей проницательности внимание. Какое-то прямо собачье чутье обнаружил у себя юный Миша Сыромятников, едва только он сделал в жизни свои первые самостоятельные шаги. Он был неизменным любимцем школьных учителей во всех десяти классах, и отнюдь не потому, что учился только на «хорошо» и «отлично», но потому, что с недетской сообразительностью всегда делал и говорил то, что взрослым нравилось, воздерживаясь от того, что могло не понравиться. Детство кончилось, но редкий дар остался при нем. И стоило только начальству бросить ему на ходу нейтральную, незначащую фразу, вроде: «Разберитесь-ка вот с этим…», как он по едва заметной модуляции голоса, по слабой, мелькнувшей раз искорке в глазу тут же узнавал главное для себя — какого именно разбора от него хотят и ждут.

Впрочем, не стоит думать, что Михаил Семенович был всего лишь заурядным подхалимом. Нет, процесс оказывался более сложным. Можно даже сказать, что наш Михаил Семенович был похож на знаменитого греческого героя Париса, который выиграл ответственную битву с Ахиллом лишь потому, что угадал уязвимое место противника — его пятку. Выигрывая же свои битвы, Сыромятников неуклонно продвигался вперед.

Здесь, в командировке, где у него вдруг оказалось довольно много свободного времени, Михаил Семенович от нечего делать начал припоминать этапы своего восхождения и должен был сам признать за собой известную ловкость и твердость. После же всех этих размышлений он окончательно утвердился в том превосходном настроении, в каком пребывал с момента своего приезда в эти места.

Проверка заказа занимала у него лишь первую половину дня. Он и в самом деле успевал полежать на пляже, купался, подолгу гулял по улицам городка, густо заросшим сиренью и акацией. Благодушно, с живым чувством юмора наблюдал Михаил Семенович неспешное течение провинциальной жизни. Разглядывал низенькие домики с окнами, загороженными целыми зарослями цветущих растений, калитки в заборах, в которых вместо ручек торчали массивные металлические кольца, женщин в платочках, что сидели рядком по лавочкам и провожали его робкими взглядами, непуганых собак и кошек, дремавших в тени прямо посреди тротуара, так что прохожим приходилось перешагивать через них.

«Типичная провинция», — с некоторой снисходительностью думал наш герой и чувствовал себя здесь чуть ли не представителем другой, более высокой цивилизации, позабыв, впрочем, на время о том, что его собственное детство и юность протекали в точно такой же провинции. Плотная завеса прожитых в столице лет загораживала теперь от Михаила Семеновича родные пейзажи и босоногое далекое детство. Однако именно здесь, в тихом этом, удаленном от шумных магистралей городке, нежданно-негаданно, когда меньше всего мог он того ожидать, настигли его воспоминания.

Он припомнил внезапно и милую сердцу улицу родного поселка с палисадниками, огородами, колодцем и себя — худенького, быстрого на ногу мальчонку. Бежал он, несся куда-то такими же зелеными склонами, такой же влажный речной ветер остужал его разгоряченное лицо. К собственному своему удивлению, Михаил Семенович ощутил вдруг какое-то размягчение, почти умиление, и еще больше стали нравиться ему тенистые крутые улочки над воспетой знаменитыми поэтами рекой.

Гуляя в таком настроении по городу, Сыромятников в один прекрасный день едва не столкнулся на углу с давним своим приятелем Николаем Пузырьковым.

— Коля! — удивленно выкрикнул Михаил Семенович и обернулся, чтобы остановить проходящего Пузырькова, но не успел. Тот прошел мимо, не повернув головы, словно не слыша его восклицания. Он крикнул еще раз, но прохожий уже исчез в переулке. Зато на кричащего Михаила Семеновича с неодобрением уставилась старушка с ближайшей лавочки.

«Фу ты! — опомнился и слегка сконфузился Михаил Семенович. — Да что это со мной? Откуда мог тут взяться Пузырьков? Что ему делать в этом городе? Я просто обознался. Но до чего же тот человек был похож на Николая, поразительно похож!»

Вернувшись к себе в номер, он подумал о том, как было бы хорошо, если бы Пузырьков и на самом деле оказался здесь. Как славно могли бы они провести несколько дней, оставшихся от его командировки. Сыромятников представил, как он знакомит Пузырькова с симпатичными официантками Любашей и Ларисой. Или даже с секретаршей директора подшефного завода Зоей Николаевной, особой в высшей степени интересной и эффектной. Втроем или вчетвером они катаются вечером на лодке, гуляют при полной луне на берегу. И-эх! — в мечтах Михаила Семеновича вернулась его молодость, вихревая, удачливая.

Однако он тут же спохватился. В нарисованной им картине что-то было не так. Он всмотрелся в нее еще раз и понял, что Пузырьков сюда никак не вписывается. В своем воображении Михаил Семенович сильно его идеализировал. Пузырьков на самом деле был тюфяк, педант и зануда. Никуда он на лодке с официантками не поплывет, гулять при луне не станет. Главное же — в присутствии Пузырькова сейчас же улетучится превосходное настроение Михаила Семеновича, погибнет эта его счастливая уверенность в себе. Как всегда, рядом с Пузырьковым он сделается напряженным и подозрительным, а внешне примется изображать этакого прямолинейного, простенького донельзя рубаху-парня, каким помнил его Пузырьков по студенческим годам и каким на самом деле Сыромятников отродясь не был.

Если бы в те студенческие их годы кто-нибудь сказал, что Пузырьков со временем сделается его приятелем, станет бывать в доме, он ни за что бы не поверил. Тогда у них не только не было ничего общего, но было, наоборот, много противоположного, и студент Сыромятников питал самую настоящую тайную ненависть к студенту Пузырькову. За что? А вот за эту самую противоположность. С присущим Сыромятникову чутьем он сразу распознал в тихом Пузырькове враждебную ему непохожесть и внутри немедленно весь ощетинился, как собака, издалека почуявшая волка.

Михаил Семенович — в институте еще Мишук — был бойким пареньком, физкультурником и общественником. Он успешно выступал на всевозможных соревнованиях и собраниях, постоянно избирался в разного рода президиумы, так что с ним очень считалось и институтское начальство.

Пузырьков же ни в чем никогда не участвовал, на собраниях не выступал, спортсменом был никудышным. Уцепившись за перекладину турника худыми, длинными руками, он болтался некоторое время в воздухе, словно тряпка, колеблемая ветром, и потом, как тряпка, безвольно сваливался вниз.

Но зато Пузырьков был талант. О нем, о его математических способностях старожилы института с гордостью рассказывали новичкам-первокурсникам. Студенческие свои работы Пузырьков печатал в серьезных научных журналах, и все единодушно прочили ему будущность крупного ученого.

Однако возложенные на него надежды Пузырьков не оправдал, а скорее оправдал свою фамилию, лопнув, как мыльный пузырь, не став ученым ни крупного, ни мелкого масштаба. Хотя после окончания института он чуть было не остался в аспирантуре, куда был рекомендован кафедрой математики.

Аспирантура, впрочем, не состоялась. На ученом совете неожиданно для всех выступил директор института и самым решительным образом отклонил рекомендацию Пузырькова в аспирантуру. Директор был новым, назначенным всего год назад. Поэтому в институте мало кто знал, что скрывается под импозантной внешностью нового шефа, его безупречной вежливостью и отлично сшитыми костюмами. Знал об этом точно лишь студент пятого, выпускного курса Сыромятников. Он один сумел проницательно догадаться, что директор — отчаянный трус. Назначение в их институт было для него понижением, и теперь больше всего на свете боялся он совершить какую-нибудь оплошность на новом своем поприще и в результате пасть еще ниже.

А зная все это, молодой Михаил Семенович мог вести с импозантным директором тонкую и беспроигрышную игру. На предварительном обсуждении предстоящего выпуска Сыромятников присутствовал как представитель студенческой общественности. Директор зачитывал фамилии выпускников и тут же называл примерное место их будущей работы. Дойдя до тех, кто был рекомендован в аспирантуру, директор стал заметно нервничать. Это был ответственный момент, когда нужно проявить особую зоркость.

— Николай Пузырьков, — прочел директор, — рекомендован в аспирантуру при кафедре математики…

Поднялся представитель этой самой кафедры и витиевато стал перечислять научные заслуги Пузырькова.

Выслушав его, директор повернулся к Сыромятникову:

— А что скажет об этом кандидате представитель нашей молодежи?

Представитель молодежи встал со своего места и потупился. Негромко и спокойно произнес он всего несколько слов. Вовсе не о Пузырькове. О некоторых не совсем здоровых тенденциях, проявляющихся на старшем курсе. Как раз в группе, где учится Пузырьков, наблюдается тяга к так называемой «чистой науке», отрыв от жизненной практики, отчуждение от остального коллектива. Дело может дойти и до того, что институт со временем обвинят в том, что он готовит специалистов, не отвечающих задачам времени.

— Конечно, — успокаивал Сыромятников бледнеющего на глазах директора, — таких студентов у нас единицы, но…

Два дня спустя на большом ученом совете директор заговорил о том, что Пузырькову не хватает жизненного опыта, практических знаний, пусть он годика два поработает на производстве, а тогда уже — милости просим…

А поскольку Пузырьков по натуре своей был типичным неудачником, дальше все пошло еще хуже. На распределении он умудрился получить назначение в самую настоящую тмутаракань, где его ожидали не только разнообразные бытовые трудности, но еще и полное отсутствие работы по специальности.

Впрочем, обо всем этом Михаил Семенович Сыромятников узнал много позже. Сам он по запросу министерства был оставлен в Москве и начал интенсивно готовиться к восхождению. Совсем не до Пузырькова ему было. Как вдруг в одно прекрасное утро был Михаил Семенович несказанно удивлен, получив от своего бывшего однокурсника длинное письмо.

Сидя в своей дыре, Пузырьков узнал каким-то образом, что он, Сыромятников, работает в министерстве, и поэтому теперь обращался к нему с просьбой устроить на работу одного молодого специалиста. Специалист только что закончил их институт, по семейным обстоятельствам оставлен в столице, однако работой не обеспечен.

«Ты, может быть, помнишь Наташу Соколову? — писал Пузырьков. — Она поступала, когда мы уже кончали. Она — очень способный человек».

Никакой Наташи Соколовой Михаил Семенович, разумеется, не помнил и не желал помнить. Бесцеремонность Пузырькова, навязывающего ему какую-то девицу, возмутила его до глубины души. Пузырьковское письмо он тут же разорвал и выбросил, не взглянув даже на обратный адрес. Инцидент этот не оставил бы в его жизни никакого следа, если бы несколько дней спустя в его кабинет не явилась эта самая Наташа Соколова. В ее лице судьба вновь с непонятной настойчивостью столкнула его с неприятным Пузырьковым.

Наташу Соколову он немедленно устроил на работу в своем министерстве с очень хорошим для молодого специалиста окладом. Хотя сделать это было не так просто. Сыромятников никогда еще ни за кого так не хлопотал. Но сдвинулось все окончательно с мертвой точки лишь тогда, когда он ввел свою протеже в кабинет замминистра.

Ибо Наташа Соколова была красавицей. Редкая ее, прямо-таки ослепительная красота действовала ошеломляюще на всех людей без исключения. Точно так же, как она подействовала и на него, Михаила Семеновича, едва он увидел девушку на пороге своего кабинета. Он не переставал удивляться тому, что не заметил ее раньше, в институте, несколько лет тому назад. Наташу Соколову просто нельзя было не заметить.

Позже она сама со смехом объяснила ему:

— Да я на первом курсе некрасивая была. Честное слово. Дичилась и одеваться не умела. Волосы в разные стороны метлой торчали.

Теперь она умела и одеваться, и причесываться. Но разве в прическе было дело? Пузырьков вот ее заметил, даром что недотепа. И уже совсем невероятным показалось ему Наташино признание, что с Пузырьковым они — жених и невеста. Известие это почти оскорбило Сыромятникова. Красавица Наташа, по его убеждению, не годилась в невесты Пузырькову, представить их парой было невозможно. Он откровенно сказал ей об этом. И объяснил заодно, что легенда о необыкновенных способностях Пузырькова относится к области студенческой мифологии и не имеет под собой никакой реальной почвы.

А еще спустя некоторое время, когда отношения между ними сделались почти приятельскими, Михаил Семенович спросил Наташу с нескрываемой иронией:

— А что же невеста не поехала разделить с женихом благородный труд в отдаленных районах нашей Родины?

Наташа Соколова вспыхнула и горячо ответила ему:

— Да я же хотела! Это он не разрешил. Сказал, что работы для меня там нет и что он сам через год обязательно вернется в Москву.

Но за этот год много чего случилось в Наташиной жизни. Потом уже Михаил Семенович размышлял: что же понимал этот странный Пузырьков в людях, в женщинах, если оставил свою невесту-красавицу одну в Москве, да еще поручил ее его, Сыромятникова, заботам?

За Наташей в министерстве сразу же потянулся хвост поклонников. Ее баловали, отвозили домой на машинах, водили в рестораны, засыпали дорогими подарками. Ей самой все это, очевидно, нравилось, она еще больше расцвела, среди министерских дам уже не было ей соперниц. Михаил Семенович конечно же постарался не отставать от других. И в конце концов преуспел больше остальных.

Вместе с тем этот роман с красавицей особой радости ему не принес. Наташа сделалась невероятно капризна, нервна, у нее то и дело менялось настроение. Со временем она стала глядеть на него с явным презрением и однажды захлопнула перед ним дверь своей квартиры. И вдруг, не сказав Михаилу Семеновичу ни слова, уволилась из министерства и устроилась не без помощи своих поклонников на другое, тоже чрезвычайно перспективное место.

Сыромятникова все это уже не очень огорчало. Он устал от Наташиной нервозности, сильно опасался, что слухи об их взаимоотношениях дойдут до жены Веры. Он и сам в это время собирался переходить из министерства на другую работу, возвышаться, и был этим очень занят. Что же касается Пузырькова, то о нем Михаил Семенович снова прочно забыл.

Поэтому едва поверил своим глазам, когда однажды обнаружил неуемного Пузырькова в собственной квартире. Он пришел вечером с работы, и жена его, Верочка, бывшая их сокурсница, выбежав навстречу в коридор, оживленно заговорила:

— Мишук! Ты даже не представляешь, какой у нас гость! Ты ни за что не догадаешься…

А за ее спиной в дверном проеме стоял похожий на привидение Пузырьков. Такой же длинный, нескладный, еще более похудевший, в мешковатой вязаной кофте с сомнамбулическим выражением лица.

Не сняв пальто и не поздоровавшись, Сыромятников тупо смотрел на прочно забытого им Пузырькова.

— Ты не узнаешь? — радостно кричала Верочка. — Это же Коля! Пузырьков! Я сразу узнала. Да он и не изменился ничуть…

Михаил Семенович принял вялую влажную руку Пузырькова и почувствовал себя в своем доме очень неуютно. Но тут, к счастью, Верочка позвала их обоих ужинать.

— Верочка, — сказал за столом затуманенный Пузырьков, голос у него был хриплый, простуженный, — я так рад тебя видеть. Вас обоих.

Верочка попыталась было расспросить Пузырькова о его жизни в тмутаракани, но ответы были столь невнятными, что понять толком ничего не удалось. Потом жена Михаила Семеновича, собрав посуду, удалилась на кухню, и тогда вдруг Пузырьков начал благодарить Сыромятникова за Наташу Соколову.

— Она писала мне, как ты ей помог. Счастлива была, как ребенок. Ей там у вас, в министерстве, очень нравилось. Я специально зашел тебя поблагодарить.

Он наклонил голову, и Михаил Семенович заметил проступающую у него на темечке под рыжеватыми волосами лысину.

Пузырьков откашлялся:

— Я тебе хочу сказать как другу. Разладилось у нас с нею совершенно. А я ведь жениться ехал. Но вижу вдруг: чужой я ей человек, не смотрит, не слушает, торопится куда-то. Изменилась она очень. Ну, бог с ней, видимо, такая моя судьба…

Он опять затуманился, одеревенел, и даже появившаяся с чаем Верочка не могла его растормошить.

Пузырьков стал работать в Москве, на этот раз по своей прямой специальности и как раз в той области, где когда-то подавал надежды. Но похоже было, что ему ничто уже не могло помочь. Какая-то заторможенность, постоянное тоскливое недоумение видны были в нем, отчего Пузырьков казался человеком равнодушным ко всему на свете.

Он стал иногда захаживать к ним в дом, оставался по просьбе Верочки ужинать, садился играть с Михаилом Семеновичем в шахматы. Визиты Пузырькова были Михаилу Семеновичу неприятны, тревожили его, и он, конечно, нашел бы способы избавиться от незваного гостя. Но Верочка, сохранившая со студенческих лет горячий интерес ко всем их бывшим однокурсникам, встречала Пузырькова восторженно. И, разумеется, знать не знала, какие сложные чувства испытывает в это же самое время ее супруг.

Поначалу, видя на пороге Пузырькова, Михаил Семенович ощущал каждый раз мгновенный пароксизм страха: вдруг на этот раз Наташа рассказала ему? Но с Наташей Пузырьков не виделся. И хотя постепенно опасения Сыромятникова на этот счет рассеялись, его неприязнь к Пузырькову не исчезла. Ибо как ни била Пузырькова жизнь, как ни затуманивалось и ни деревенело его лицо, он, по сути дела, оставался самим собой, то есть был все тем же антиподом Сыромятникова.

Однако в глазах всех окружающих — знакомых, сотрудников, самой Верочки — они были друзья. И к такому общему суждению о характере их отношений Михаил Семенович начал понемножку привыкать. Привык уже до такой степени, что, увидев на улице чужого города человека, похожего на Пузырькова, он в первый момент обрадовался, хотя тут же опомнился и догадался, что радоваться вовсе нечему.

Впрочем, встреча с мнимым Пузырьковым сейчас же вылетела из головы Михаила Семеновича. Новые его друзья с подшефного предприятия пригласили его на следующий день на рыбалку с ухой. Все было подготовлено заранее, а ему оставалось подумать лишь о том, как одеться для рыбалки. Выбирать, однако, было не из чего, единственное, что он догадался захватить из Москвы, были теплые носки, и они-то могли сейчас как раз очень пригодиться.

Оказалось, впрочем, что организаторы пикника позаботились и об этой стороне дела. Рано утром они подъехали к гостинице на двух машинах и привезли для Михаила Семеновича просторную куртку и высокие резиновые сапоги.

Погода с утра, как и все эти дни, стояла ясная, поездка обещала быть удачной. И действительно, Михаил Семенович давно уже не проводил так весело и интересно своего досуга. Сам он был явно в ударе, шутки его были остроумными, смех заразительным, он чувствовал, что нравится всем, включая и черноглазую секретаршу директора Зою Николаевну, единственную даму на пикнике. Зоя Николаевна, или Зоечка, как все ее называли, чрезвычайно занимала Михаила Семеновича. Она вовсе не являла собой стандартный тип секретарши, и одновременно не было в ней ничего провинциального. Она была очень умна, начитанна, смела и как бы обещала многое.

Именно Зоечка взялась на первых порах обучить его премудростям рыбацкого дела, оказавшись в этой области настоящим мастером. Ему оставалось только завидовать той ловкости, с какой молодая женщина то и дело подсекала рыбешку. В благодарность за учебу Сыромятников потом помогал ей чистить рыбу и разжигал у воды костер.

После того как была съедена замечательно вкусная наваристая уха, мужчины перешли на «ты». Они дружно принялись уговаривать Михаила Семеновича провести в их городке отпуск и привезти сюда семью. Но рядом с ним, прислонившись жарким плечом, сидела Зоя Николаевна, и везти сюда семью ему не захотелось.

Тихо плескалась у их ног река, пахло водорослями, свежестью, тянуло дымком от костра, остро благоухали духи Зои Николаевны. Костер постепенно догорел, заплясали на углях синие огоньки, повеяло наконец предвечерней прохладой, и тогда решили собираться в обратный путь.

Михаил Семенович поднялся с земли и, полный еще приятной мечтательности, прошелся в последний раз вдоль берега. Остановившись у воды, он закурил и оглядел берег, круто зелеными террасами взбегающий наверх. Там, на самом верху, он заметил человека в белой рубахе с засученными по локоть рукавами. Человек стоял неподвижно, резко выделяясь на фоне вечереющего неба, и смотрел вниз на Михаила Семеновича.

С удивлением он узнал в этом человеке Пузырькова. Неожиданное его появление на берегу реки на этот раз совсем не обрадовало Сыромятникова. Скорее вызвало чувство досады, так как было некстати. Тем не менее он все-таки поднял руку над головой, помахал Пузырькову, приглашая его спуститься.

«Значит, — думал в это время Михаил Семенович, — я тогда не обознался. Пузырьков здесь. Но как это странно! Что он может делать в этом городе?»

Он все еще продолжал махать неподвижному Пузырькову, когда услышал позади себя мелодичный голос секретарши.

— Кому вы там машете? — спрашивала Зоя Николаевна, приближаясь. — Там же никого нет!

Ее тонкие, как ниточки, брови были удивленно подняты.

Он обернулся и снова взглянул на вершину холма. Пузырькова и в самом деле там уже не было.

На обратном пути в машине Михаил Семенович сделался задумчивым и рассеянным. Он продолжал думать о человеке в белой рубашке, так неожиданно возникшем над берегом. Ошибиться на этот раз он не мог. Он узнал и эту манеру Пузырькова стоять чуть сутулясь, засунув руки в карманы брюк, и его желтые, редкие, разбросанные ветром волосы. Но что же означало его внезапное появление перед Сыромятниковым и такое же внезапное исчезновение? Почему он не спустился к нему вниз? Почему и в тот раз не обернулся, когда Михаил Семенович окликнул его на улице?

Загадочное поведение Пузырькова начало тревожить Сыромятникова. Вывод напрашивался сам собой: или Пузырьков узнал все-таки от Наташи об их романе, или кто-то рассказал ему о том, какую роль сыграл Сыромятников в истории с его распределением. И теперь он приехал сюда специально для того, чтобы свести с ним счеты. Пузырьков в роли мстителя! Михаил Семенович мрачновато усмехнулся и, чтобы отвлечься от своих мыслей, вступил в оживленную полемику, развернувшуюся в машине о преимуществах провинциальной жизни перед жизнью столичной. В конце концов он опять повеселел, почти совсем успокоился, а подъезжая к городу, подумал со слабой надеждой: «А может быть, Пузырьков опять мне лишь померещился? Вот ведь Зоечка никого там, на холме, не увидела…»

Домой, в Москву, он должен был возвращаться на следующий день. Поезд уходил поздно вечером, и его это заранее огорчало, так как в поездах он спал плохо. Всегда поэтому предпочитал самолеты, но самолеты не летали в этот маленький городок.

Вернувшись с рыбалки, Михаил Семенович решил лечь в постель пораньше, чтобы впрок отоспаться перед бессонной ночью в дороге. Однако выспаться как следует ему так и не удалось. Сначала, с вечера, он долго ворочался, все что-то было неудобно, жестко, потом уснул, а среди ночи опять вдруг проснулся. Его разбудил свет от фонаря, пробившийся в комнату сквозь щель в занавеске. С неохотой выбрался Михаил Семенович из теплой постели, пошел по холодному полу к окну, чтобы плотнее задернуть шторы, зевая, глянул в щель на замершую ночную улицу. И тогда увидел на противоположной ее стороне силуэт человека, одетого в белую рубашку с закатанными рукавами. Среди теней, отбрасываемых деревьями, светилось пятном лицо, запрокинутое, поднятое к его окну.

Михаил Семенович непроизвольно содрогнулся и отпрянул от окна. На цыпочках пересек он комнату, дошел до двери, подергал ее, проверяя, заперта ли. Он нырнул опять в кровать, с головой накрылся одеялом. Сердце его учащенно билось.

Уснул он только под утро, измучившись от своих размышлений по поводу неясных поступков Пузырькова.

«Что он хочет в конце концов? — спрашивал себя самого в ночи Михаил Семенович. — Почему он шляется вокруг меня как призрак! На испуг берет? Кишка у него тонка меня испугать!»

В то, что Пузырьков был способен на какие-нибудь решительные действия, он, разумеется, совершенно не верил.

«Да чтобы такой недотепа паршивый, — все больше озлоблялся Сыромятников, — мог отомстить кому-то! Смешно подумать. Да через такого, как он, никчемного, любой нормальный человек перешагнет. А ты не попадайся сам на дороге!»

Распаляясь, Михаил Семенович жалел теперь только о том, что его особое положение в этом городе не позволяет ему подойти на улице к Пузырькову и просто-напросто набить тому морду за все эти фокусы.

Утром, уже в десятом часу, Сыромятников проснулся с головной болью. Он наскоро позавтракал тут же на этаже в буфете и поспешил на завод, чтобы в последний раз подписать кое-какие бумаги. Михаил Семенович тепло распрощался с сотрудниками подшефного предприятия. Впрочем, многие из них собирались приехать вечером на вокзал, чтобы проводить его.

До отхода поезда оставалось еще немало времени. Сыромятников решил вернуться в гостиницу пешком, еще раз пройтись по зеленым, тихим улочкам. День, клонившийся уже к закату, был ясным, свежим и ветреным. На воздухе развеялись все его ночные химеры, а жутковатый Пузырьков представал теперь вполне юмористической фигурой. Тем более что Михаил Семенович опять засомневался: «Был ли мальчик?»

Он категорически не хотел больше думать о Пузырькове и тем не менее, шагая по улице, несколько раз с беспокойством оглядывался по сторонам. Он видел тогда пышно разросшиеся, отцветшие уже кусты сирени, замшелые, вросшие в землю скамеечки, белые стены домиков, увитые разлапистыми листьями дикого винограда. Нет, не было места Пузырькову в этом мирном, ясном дне.

Совершенно успокоенный, Михаил Семенович начал спускаться под горку к мосту. Гостиница его находилась на том берегу реки. Новым этим мостом, заменившим допотопный паром, чрезвычайно гордились местные жители. Мост был широк, не уступал в этом смысле центральным московским улицам и, как улица, имел тротуары и белые прерывистые полосы на проезжей части. Утром и в полдень на мосту было многолюдно. Но в этот сумеречный час здесь не было ни души. Не видно было даже мальчишек-рыболовов, обычно выстраивавшихся вдоль перил с необыкновенно длинными удилищами в руках. Лишь у самого въезда на мост заметил Михаил Семенович двух женщин, что стояли друг против друга на тротуаре и оживленно разговаривали.

Солнце уже заходило, длинное живое тело реки тихо шевелилось под мостом, из голубого постепенно становилось сиреневым. Вдали вспыхивали и гасли на сиреневом яркие серебристые, словно рыбья чешуя, всплески. Он зашагал по пустынному мосту, и, когда дошел до середины его, в лицо ему ударил порыв холодного ветра. Михаил Семенович сразу же почувствовал вернувшуюся тупую боль в затылке, зашагал медленно, потом остановился у перил и посмотрел вниз.

Разбившись о быки на четыре широкие струи, река, ворча, пролезала в узкие для нее воротца. Справа над берегом белым ярким мазком на зеленом светились недавно отреставрированные стены древнего монастыря. Возле них кто-то разводил костер, легкий дымок метался под ветром.

Михаил Семенович засмотрелся на монастырь и вдруг вздрогнул, почувствовав у себя за спиной чье-то присутствие. Он резко обернулся и увидел, что по проезжей части моста шагает к нему Пузырьков. Неожиданно для самого себя Сыромятников глухо вскрикнул и подался назад. Пузырьков медленно и совершенно бесшумно надвигался на него. Звука его шагов Михаил Семенович почему-то не слышал. Не сводя глаз с медленно приближающейся сутуловатой фигуры, Сыромятников все отступал, прижимался спиной к чугунной решетке перил, скользил вдоль нее в сторону. И вдруг, вскинув перед собой в испуге руки, еще раз вскрикнул и отчаянно рванулся куда-то.

Женщины у моста оборвали свою беседу из-за того, что внизу под мостом что-то тяжело ухнуло. Они повернули головы и посмотрели туда, где стоял недавно в полном одиночестве у перил человек. Сейчас на мосту уже не было никого.

— Сиганул он, что ли? — неуверенно и боязливо спросила одна, косясь на воду. — Что-то плеснуло там.

— Да ты что! «Сиганул»! — передразнила ее другая. — Скажешь тоже. Ушел домой небось. А энто рыба в реке играет. Или не знаешь? Она в такую пору всегда играет…

И, отвернувшись от моста, они опять заговорили о своем.