Глава 35.

– А если я сгорю? – с сомнением спросил Кощей. – Я же всё-таки скелет. У меня мяса нет. Кожа сухая. Я могу вспыхнуть, как спичка.

– В воде да в молоке не вспыхнешь, – уверенно сказал Василий, даже не моргнув. – Ты же бессмертный. Твои кости закалены вечностью. Кипяток для тебя – как освежающий душ после бани. Тем более, если добавить туда трав. Ну, там, лавровый лист, перец горошком, укропчик для запаха.

Кощей задумался. Голова его в углу сосредоточенно морщила лоб (вернее, то, что от него осталось). Глаза бегали туда-сюда, выдавая напряжённую работу мысли. Он явно колебался. Верить коту или нет? С одной стороны – тот его уже не раз обманывал.

С другой – а вдруг план сработает? Вдруг он станет молодым, красивым, и Ядвига сама упадёт в его объятия?

– А ты уверен? – переспросил Кощей. – Это не опасно?

– Абсолютно безопасно, – заверил Василий, поднимая правую лапу, как для клятвы. – Я отвечаю. Если что – будешь меня винить. Но я уверен на все сто. И вообще, я бы сам попробовал, но я кот. А котам кипяток противопоказан. У нас шерсть портится.

Кощей поколебался ещё секунду. Потом решился. Махнул рукой (голова в углу отдала команду телу), и слуги – два скелета в ржавых доспехах – потащили в тронный зал огромные чугунные котлы. За ним потащили вёдра с молоком и водой, за водой – дрова. За дровами – целую гору каких-то трав, которые Кощей приказал собрать в подвалах.

Василий наблюдал за всем этим с невозмутимым видом, только усы его подрагивали от едва сдерживаемого смеха. Он уселся поудобнее, поджал под себя лапы и приготовился к представлению.

– Воды побольше, – командовал он скелетам. – И дров не жалейте, должно кипеть как следует. Нам нужен крутой кипяток. Чтоб пузыри – во! С кулак!

Скелеты клацали челюстями, но спорить не решались. Вскоре два котла забурлили, забулькали, паром пошли. Кощей стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, и с ужасом смотрел на кипящую поверхность.

– Ну, давай, Коша, – подбодрил его Василий. – Смелее! Помни: молодость, красота, Ядвига! Ради этого стоит рискнуть!

Кощей Бессмертный, с грацией сбитого бомбардировщика бултыхнулся в кипящий котёл. Наверх взметнулась исполинская туча кипятка, брызг и древней накипи. Пар повалил такой плотный, что в тронном зале сразу наступил туман пятой категории видимости. Вода в котле забурлила с яростью пробудившегося вулкана.

В этот исторический миг над замком раздался такой оглушительный, ультразвуковой вопль, что законы сказочной физики в радиусе пяти вёрст временно перестали действовать.

У несчастного Змея Горыныча, наблюдавшего за сим действом, во всех трёх головах одновременно заложило уши. Правая голова оглохла напрочь и теперь безуспешно пыталась продуть внутреннее ухо; средняя голова судорожно зажала уши лапами, а левая просто начала молиться на старославянском.

Лихо Одноглазое пострадало ещё живописнее. От неописуемого ужаса его единственный, выпученный в вечном подозрении глаз буквально катапультировался из глазницы со звуком открывающейся бутылки шампанского. Глаз звонко шмякнулся о каменный пол, резво поскакал по залам, как безумный мячик для пинг-понга, и закатился под вековой сундук с золотом.

Лихо, матерясь на чистом матерном диалекте древнерусского, встало на карачки и, ощупывая пыльный пол, поползло ловить свой орган зрения, причитая: “Куда покатился, окаянный? А ну стоять! Кому говорю, обратно вставлю, моргать заставлю!”

Из недр посудины донеслись звуки, которые обычно издаёт очень крупный, очень недовольный и очень сильно кипящий суп. Там что-то глухо клокотало, булькало, билось о чугунные стенки и утробно выло:

— О-о-о-о-о! Мои суставы! Мой радикулит! Мама-а-а-а!

Василий, проявив эпическое спокойствие настоящего кошачьего садиста, даже усом не повёл. Он неторопливо, покачивая пушистым хвостом, подошёл к краю бурлящего ада, заглянул внутрь, поморщился от поднимающегося пара, пахнущего варёным бессмертием, и удовлетворённо кивнул.

— Варись, варись, голубчик. По рецепту положено минут десять. Для наваристости бульона можно было бы лаврушечки кинуть, но мы же за естественную красоту, верно? Краше будешь, все ведьмы к твоим костлявым ногам упадут!

Прошло несколько минут томительного ожидания, в течение которых Кощей прошёл все пять стадий принятия неизбежного: от яростного “Вытащите меня, я казню этого кошака!” до смиренного, булькающего “О, мать моя – Тьма, как хорошо прогревает косточки…”

Постепенно вопли стихли. Из котла доносилось лишь старческое кряхтение, сытое причмокивание и мерные пузыри. И вдруг молоко успокоилось.

Пар рассеялся, и на поверхность, аки прекрасная Афродита из пены морской, всплыло НЕЧТО.

Это был Кощей. Но, пресвятые угодники, какой это был Кощей!

Вся его вековая, серая кожа, напоминавшая старый пергамент, исчезла. На её месте сияли ослепительной, прямо-таки хирургической белизной кости.

Он выглядел так, будто его только что доставили из лучшей лавки Тридесятого.

Вся грязь, плесень, мох, паутина и пыль, копившиеся на нём со времён рождения Древней Руси, смылись без следа. Череп Кощея был отполирован до такого невероятного блеска, что в нём, как в зеркале, отражался весь готический интерьер зала, включая обалдевшего Горыныча.

Пустые глазницы теперь не тлели тусклым болотным огоньком, а горели чистым, ярким, изумрудным пламенем. Но самым главным шоком, вишенкой на этом костяном торте, было его темя.

На идеально гладкой макушке пробилась крошечная, но абсолютно гордая и отчётливая поросль из десятка тёмных, шелковистых волос. Они трепетали на сквозняке, как первые подснежники на весеннем ветру.

— Получилось! — истошно заорал Кощей, выпрыгивая из котла с лёгкостью девятнадцатилетнего гимнаста. На лету он отряхнулся, рассыпая вокруг себя сияющие брызги топлёного молока. — Получилось! Живой! Белый! Чистый! Одного котла хватило!

Он, громыхая суставами, подбежал к огромному костяному зеркалу, которое скелеты полировали триста лет подряд, и принялся крутиться перед ним, кокетливо выгибая таз и закидывая череп назад.

— Я красив! — благоговейно прошептал владыка тьмы, ощупывая свои новые изумрудные глазницы. — Я... я неотразим! Да я просто богатырь! Ядвига упадёт к моим ногам!

Василий, наблюдая за этим нарциссическим бенефисом, сладко зевнул, потянулся и, не в силах сдержать свой творческий порыв, затянул наглым, гнусавым голосом новую частушку, подыгрывая себе воображаемой балалайкой:

— У Кощея ноги тонкие, как спицы,

Но теперь они белые, как у девицы!

Руки кривые, зато без изъяна,

А вместо лица — одни глазницы,

Но зато без обмана!

Голова блестит, как попа младенца,

Дайте парню скорее полотенце!

Кощей даже не подумал обидеться. Он был слишком занят тем, что пытался расчесать свои десять волосин обломком костяного гребня.

Он задорно прыгал от радости, цокал зубами и восхищённо разглядывал свою обновлённую костную фигуру, которая теперь приятно поскрипывала при каждом движении, словно паркет в царском замке.

— Спасибо тебе, кот! — патетически воскликнул Кощей, едва не задушив Василия в костяных объятиях. — Ты гений! Абсолютный, беспринципный, невыносимый, но гений!

— Не стоит благодарностей, — скромно ответил Василий, умывая лапку. — Работа у меня такая — сеять разумное, доброе, вечное. Ты главное теперь, когда к Ядвиге на свидание пойдёшь, веник из ромашек прихвати. И не вздумай угрожать ей смертью или заточением в подземелье. Женщины любят романтику, а не насилие. Уяснил?

Кощей, сияя черепом, как начищенный самовар, согласно закивал.

Однако сказка длилась недолго. Прошло буквально три часа, и гормональный взрыв радости сошёл на нет. Эйфория испарилась, уступив место суровой реальности.

Кощей сидел на своём троне, подперев подбородок кулаком, и мрачно думал о том, что Ядвига его всё равно не любит. А самое страшное — наглый, пушистый, черный тиран никуда не делся. Он уже несколько часов сидел на люстре и ПЕЛ.

Новые частушки Василия перешли все границы дозволенного. Они били по самым больным точкам древней мужской психики:

— Черепушка твоя лысая, как бильярдный шар,

дёсны гнилые, изо рта — вековой перегар!

Ты смыл только грязь, но не смыл свою душу,

Ты остался таким же, как был, — просто суша!

Пять волосинок на черепе в ряд —

Это не круто, это смех-парад!

Ядвига посмотрит и скажет: “Ну нет,

Зачем мне сдался ходячий скелет?”

Кощей схватился за блестящую голову обеими руками и глухо завыл. Это была пытка. Пытка кипятком, огнём и кошачьим фольклором.

Царь Тьмы больше не мог этого выносить. Этот кот, этот мохнатый террорист, который по всем канонам должен был стать покорным заложником или хотя бы тихо сидеть в клетке, превратил жизнь хозяина замка в филиал ада на земле.

Василий комментировал всё. Он критиковал походку Кощея, давал непрошеные советы по дизайну пыточных комнат: “Слишком много готики, Коша, давай добавим скандинавского минимализма и пастельных тонов”, постоянно сравнивал его с богатырём Радимиром, причём всегда не в пользу Кощея, и откровенно издевался над слугами.

Дошло до того, что скелеты-стражники Кощея, наслушавшись кошачьих шуточек, потеряли всякий страх. Теперь, когда Кощей проходил мимо них, они не замирали по стойке «смирно», а отворачивались к стене и тихонько хихикали, забавно гремя ребрами друг об друга: “Кхе-кхе, зырь, наш-то... Пять волосин причесал... Гы-гы…”

— Всё-о-о-о! — взревел Кощей, резко вскакивая с трона так, что бедренная кость звонко щёлкнула. — Хватит! Моё бессмертное терпение лопнуло! Я лучше добровольно в утиль сдамся!

Он совершил молниеносный бросок, схватил Василия за шкирку. Кот, надо отдать ему должное, даже не подумал сопротивляться. Он лишь расслабил лапы, повис сосиской и победно замурчал.

Судя по всему, именно этого эпического финала он и добивался с самого начала.

Кощей свободной рукой сотворил в воздухе яростный пасс. Пространство с треском прорвалось, образовав зелёный, искрящийся портал, ведущий прямиком в избушку на курьих ножках.