Глава 33.

Вишь замуж выйти?

Кощей метался по тронному залу, как навоз в проруби, но с лязгом костей и скрипом несмазанных суставов. Голова у него сегодня сидела на плечах особенно криво И чуть что, эта самая башка норовила повернуться куда попало – то назад, то вбок, то вообще задом наперёд. И Кощей её постоянно придерживал рукой, опасаясь снова потерять.

– Так, совет! – рявкнул он и так треснул костяным посохом об пол, что с потолка посыпалась вековая пыль, а пауки в углах дружно спрятали головы. – Созываю совет нечисти! Быстро все сюда!

Василий к тому моменту уже успел обнюхать (а кое-где и пометить)большую часть замка. Разведка боем показала плачевные результаты: тут не то что сметаны – пауков и тех раз, два и обчёлся, да и те какие-то дохлые, хилые, смотреть тошно.

“Проклятое место, – подумал кот. – Ни пожрать, ни поразвлекаться. Сплошное разочарование”.

В тронный зал он прошествовал с таким видом, будто это его так громко пригласил повелитель Тьмы. Кот небрежно обошёл трон, окинул взглядом зал и, не долго думая, плюхнулся в самое почётное кресло, что стояло рядом с троном Кощея. Уселся по-царски: хвост трубой, лапы на подлокотниках, морда – сама наглость.

– Ты чего? – аж подпрыгнул Кощей, выронив от неожиданности посох. – Ты куда это уселся⁈

– А что такого-то? – лениво зевнул кот, развалившись в кресле, как привык. – Я кот из уважаемой семьи, чистопородный Баюн, между прочим. Мне не по статусу валяться на грязном полу.

Кощей от злости заскрежетал зубами, аж искры посыпались, как из-под точильного камня, глазницы засверкали зелёным огнём, а костяные пальцы сжались в хилый кулак, но спорить не стал. Только рукой махнул молча: мол, ладно, сиди.

Усевшись на свой костяной трон, он хлопнул в ладоши, и в зал начали входить приглашённые. И вот тут началось самое весёлое.

Первым, гремя цепями и лязгая чешуёй, вполз Змей Горыныч. Существо было колоссальных размеров, зал сразу же стал казаться маленьким и тесным. Все три его башки, как три скандальные соседки на лавочке, одновременно озирались по сторонам, фыркали, чихали и беспрерывно грызлись между собой.

– Левая, не наступай мне на хвост, дырявая твоя репа! – заорала правая голова, пытаясь укусить соседку за шею.

– Это ты мне на лапу наступила, бестолочь одноклеточная! – возмущённо отвечала левая, лязгая зубами. – Я вообще аккуратно шла, это ты, криворукая, вечно под ногами путаешься!

– А ну заткнитесь оба! – рыкнула средняя, самая большая и солидная голова. – Мы на совете, а не в курятнике! Ещё слово – и оба без ужина останетесь!

Головы притихли, но злобно косились друг на друга, продолжая перешёптываться.

Следом, шаркая ногами и пуская слюни, в зал пришлёпало Лихо одноглазое. Высоченное, тощее – как швабра, на которую натянули старый балахон. Посреди лба – один огромный глаз, и этот глаз вращался во все стороны независимо от головы. Зрелище было, мягко говоря, не для слабонервных.

Лихо остановилось посреди зала, замерло и уставилось своим единственным глазом на Василия, отчего тот аж шерсть на загривке приподнял.

И, наконец, под аккомпанемент чавканья и громкого бульканья, в зал вплыла Кикимора болотная. Вся зелёная, с волосами из тины и ряски, на плечах пиявки, на локтях улитки. От неё так разило тухлым болотом и застоявшейся лужей, что даже Горыныч, привыкший ко всему, громко и влажно чихнул.

– Это что за сборище? – прокомментировал Василий, даже не вставая с кресла (наглость, как известно, второе счастье, а у кота её было на троих). – Коша, ну ты б хоть предупредил, что у тебя тут не совет, а цирк сказочных уродцев.

Кощей пропустил оскорбление мимо ушей. Он выпрямился, поправил корону, которая то и дело норовила съехать набок, и начал совещание.

– Мы собрались, чтобы решить одну важнейшую задачу! – объявил он торжественно. Голос его гремел, как гром в банке. – Как заставить эту упрямую ведьму Ядвигу мне подчиниться?! Что предложите? Говорите, не стесняйтесь.

Горыныч, чьи головы наконец-то заткнулись, заговорил первым. Левая и правая головы согласно закивали, пуская дым из ноздрей.

– Я предлагаю сжечь её лес! – рявкнула средняя голова. – Огнём! Дотла! Чтобы одни угольки остались! Чтобы ни одного деревца, ни одного кустика, ни одной травинки! Чтоб пустыня была!

– А заодно и эту ведьму – к чертям собачьим! – радостно поддакнула правая голова, довольно облизнувшись. – Вместе с её избой и со всей её магией!

– И кота этого в придачу! – прошипела левая, злобно покосившись на Василия. – Он мне сразу не понравился! Вон какой нахальный, шерсть драная!

– Нельзя! – рявкнул Кощей, аж топнул ногой так, что пол подпрыгнул. – Ведьма мне нужна живая! И невредимая! А кот – мой заложник, понимать надо! Без него она на разговор не пойдет!

Лихо одноглазое выступило вперёд, протяжно завыло и предложило:

– А давай на неё порчу нашлём? – загробным голосом произнесло Лихо, сверкнув глазом. – Такую, чтоб ослепла и оглохла! Или чтоб у неё ноги отсохли! Или чтоб язык к нёбу приклеился! Или чтоб каждую ночь ей кошмары снились, где она в болоте тонет!

– А она тогда как замуж пойдёт?! – психанул Кощей, подпрыгнув на месте. – Мне царица нужна, а не овощ на грядке! Чтоб улыбалась, чтоб меня под руку вела, чтоб на балах танцевала! А не глухо-немой инвалид! Ты вообще соображаешь, что предлагаешь?!

Лихо обиженно засопело и отступило в угол.

Тут вперёд вылезла Кикимора. Чавкнула так, что у всех уши заложило, и пустила особо зловонный пузырь, от которого Горыныч аж поперхнулся.

– А давайте её притопим в моём болоте! – радостно предложила Кикимора, аж руками всплеснула. – У меня там местечко есть илистое, уютное. С пиявочками, да с лягушатами. Пусть посидит, покумекает маненько. Может, одумается. Ей понравится! Я там и баньку из тины организую, и постельку из водорослей. Будет как на курорте!

– Да вы все идиоты! – взревел Кощей так, что кости зазвенели, а корона слетела с головы и покатилась по полу. – Мне нужно, чтобы она сама, добровольно, с радостью и улыбкой согласилась стать моей женой! Сама, понимаете?! Не под пытками, не под угрозой, не в болоте, не в огне! А чтобы она сказала: “Ой, Кощеюшка, как же я тебя люблю, возьми меня замуж!” Понимаете, нет?!

В зале повисла гробовая тишина. Все переглянулись. Горыныч головы опустил, Лихо задумалось, а Кикимора перестала чавкать. И тут в разговор вступил Василий.

Он медленно, с достоинством встал с кресла, встряхнулся, чтобы шерсть лежала красивее, волосок к волоску, поправил усы, распушил хвост, и, окинув всех присутствующих взглядом, запел.

Голос у кота был, мягко говоря, ужасный. Фальшивый, писклявый, с мелким дребезжанием, такой противный, что уши сворачивались в трубочку, а зубы начинали ныть. Но такой нахальный и громкий, что все присутствующие буквально замерли. Даже Горыныч прекратил дышать.

«Кощейсватовзаслалпоутру,

Говорит: «Я богат, я в цвету!»

Ядвига смеётся: «Да ну?

Ты ж рассыпаешься на ходу!»

Горыныч поперхнулся собственным огнём. Все три его головы закашлялись, из ноздрей повалил дым, и он чуть не чихнул пламенем. Лихо заморгало своим единственным глазом – и глаз начал вращаться с такой скоростью, что казалось, вот-вот вылетит из орбиты и укатится под трон. Кикимора икнула – и выпустила такой зловонный пузырь, что даже она сама поморщилась.

А Кощей... Кощей побагровел так, как будто его окунули в кипяток (насколько это было возможно при полном отсутствии кожи. Скелет, он же не краснеет, но тут даже кости начали отдавать розовым. Он заорал дурниной, аж стены задрожали:

– ЗАТКНИТЕ ЕГО! КТО-НИБУДЬ! НЕМЕДЛЕННО! Я СКАЗАЛ – ЗАТКНИТЕ!

Но Василий только хитро прищурился, облизнул губы и продолжил – ещё громче, ещё фальшивее, с особенным наслаждением:

«Где ж ты, Кощеюшка, свадьбу сыграешь?

В склепе? В подвале? Или в норе?

Ты ж всех невест, дурачок, распугаешь,

Потому что воняешь, как… ну, в общем, сам знаешь!»

Горыныч от смеха аж завалился набок, придавив хвостом Лихо. Кикимора залилась таким смехом, что из неё посыпались пиявки. А Кощей стоял красный, как рак, и, кажется, впервые в своей бессмертной жизни не знал, что сказать.

– Убью... – прошептал он. – Придушу гада...

Но Василий уже сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и улыбался во все свои кошачьи тридцать два зуба.

– Кощей состроил грозный вид,

А в сердце так же страх таит.

“Я страшный!” – громко он кричит,

А сам от тени убежит!

Игла в яйце, яйцо то в утке,

Утка в зайце, пестик в ступке…

Позабыл уж сам Кощей,

“Где спрятал смерть? Ну хоть убей!”

Василий распевал во всё горло, пританцовывая на месте и хвостом отбивая такт. Он кружился, подпрыгивал, дёргал усами и строил такие рожи, что даже суровый Горыныч, который сначала пытался сохранять серьёзность, вдруг заржал.

Сначала засмеялась правая голова, за ней левая, а потом и средняя не выдержала – из всех трёх пастей вырвалось оглушительное «гы-гы-гы». Из ноздрей повалил дым, из пастей – искры, и всё это смешалось с раскатистым хохотом.

– Тихо! – заорал Кощей, но было поздно.

Лихо одноглазое, у которого чувство юмора отсутствовало напрочь, закрыло свой единственный глаз, чтобы не видеть этого позорища. Оно буквально спряталось в свой балахон и забормотало что-то нечленораздельное.

Кикимора, наоборот, начала подпевать, но так фальшиво и противно, что даже Василий на секунду сбился. Она завывала, как раненый лось, пускала пузыри и хлопала себя по ляжкам, разбрызгивая болотную жижу во все стороны.

Но Василий быстро пришёл в себя и выдал новый куплет, ещё более ядовитый:

– Черепушка твоя лысая, как бильярдный шар,

Зубы жёлтые, а изо рта перегар!

Ты в зеркало смотрел, “милаха”?

Оно треснуло от страха!

Не мудрено, что Яга нашла другого,

Красивого да молодого!

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – Кощей схватился за голову руками, и голова снова чуть не отвалилась, пришлось придерживать её обеими ладонями. – Я приказываю! Я – царь! Я – бессмертный! Я – повелитель Тьмы!

– А я тебе не подчиняюсь, – фыркнул Василий, остановившись на секунду, чтобы перевести дух. – Ты меня не убьёшь, помнишь? А если не убьёшь, я буду петь и плясать, и рассказывать сказки. Всю ночь. И завтра. И послезавтра. И всю следующую неделю. У тебя тут глухомань, развлечений нет, так что я хоть повеселюсь.

Кощей с тоской посмотрел на Горыныча, но тот лишь развёл лапами (всеми) и отвернулся. Головы его всё ещё подхихикивали, хотя средняя пыталась сохранить серьёзное выражение лица.

Лихо продолжало прятаться в балахоне и мелко дрожать. Кикимора вытирала слёзы (зелёные, естественно) и всхлипывала от смеха.

– Ты пожалеешь об этом, – прошептал Кощей, опускаясь на трон. Голос его звучал глухо, как из погреба. – Сильно пожалеешь!

Василий довольно усмехнулся и, усевшись обратно в кресло (с размаху, аж пружины заскрипели), продолжил, уже тише, напевать себе под нос:

– У Кощея ноги тонкие, как палочки,

Да и руки словно галочки,

И на что ж ты, старый, надеешься?

Ты же краше не станешь, даже если оденешься!

Совещание было сорвано окончательно и бесповоротно. Горыныч уполз, заливаясь смехом и чуть не сбив хвостом настенные светильники.

Лихо выскользнуло из зала, бормоча проклятия. Кикимора ушла последней, забрызгав пол отвратительной жижей.