Ей снилась та ночь. Свет от жертвенного огня смешался с жаром горящих изб. Крики. Бесконечные крики под звон железа, разрубающего плоть. Она видела это уже множество раз, во сне и наяву. Но в этот раз кое-что было иначе. Она не бежала, как безумная, в лес под защитой ночи. Она медленно шла в самом центре бойни, скользя взглядом по нападающим. Все одеты в железо, на всех защита, но не на всех шлемы. Лица. Сегодня она запоминала лица. Старые и молодые. Были те, кто упивался каждой смертью, на чьём лице читалось чистое упоение чужими страданиями. Были и совсем отроки. Они жмурились перед тем, как нанести удар. Старались держать лицо, но с трудом выдерживали безумие бойни. Их она тоже запоминала. Потому что и из таких отроков вырастали те, кто с хладнокровием резал её односельчан, бессердечно сжигал женщин и их детей.

Но одно лицо ей хотелось увидеть больше всего. Лицо, что трусливо скрылось за спинами воинов, но всё равно явилось, чтобы взглянуть на резню. Она плавно скользнула мимо суровых вояк, подходя прямо к гнедой лошади, где в начищенной до блеска броне восседал он.

Князь. Сложно было не узнать его. Слишком румяно и чисто он выглядел рядом со своим боевым отрядом. Сразу видно, кто предпочитает прятаться за спинами. Интересно, надолго ли. Князья такой же расходный материал, как и каждый из войска. Кто знает, как долго подчинённая ему армия будет терпеть.

Она запоминала, как он выглядит. Запоминала светлые волосы, немного более темную бороду, жестокие холодные глаза. Запоминала каждую морщинку на лице. Если однажды доведётся увидеть его снова — сразу узнает из толпы. И тогда… Кто знает, что тогда будет, но желание причинить ему такую же боль, какую причинил он, не отпускало ни на миг.

Вдруг князя кто-то окликнул. Она не слышала, что ему сказали. Слова звучали будто из-под толщи воды. Но князь нахмурился, а затем на его лице проступила настоящая ярость. К нему подвели кого-то. Но и зрение вдруг начало расплываться. Она уже не могла разглядеть ни того, кого привели, ни воинов, ни князя. Только огонь продолжал полыхать перед глазами, но и он медленно размывался, переходя в темноту.

Ерга резко распахнула глаза. Грудь сдавило тяжестью, словно сидит кто-то сверху и душит. Не было слышно ни храпа Цапли, ни её тяжёлого дыхания. Хата стояла в гробовой тишине, и оттого так отчётливо было слышно, что происходит снаружи.

Это гортанное дыхание, переходящее в рык она никогда не забудет. Никогда не забудет, как бежала от него, как упала и ощутила его в опасной близости от себя. Как горели изучающие её зрачки. Словно она добыча, вещь, которая стоила внимания.

Неужели зверь нашёл её и здесь?

Он тяжело ступал вокруг хижины, пока не остановился у стены, где лежала Ерга. Девушка задержала дыхание, закрыв ладонью рот. Зверь за бревенчатой защитой громко вынюхивал её запах, она слышала даже как трётся жёсткая шерсть о древесину. В один момент рычание стало громче, а затем исчезло также внезапно, как и появилось.

Теперь был слышен лишь бешеный стук сердца в ушах. Пульсация давила на голову ещё какое-то время, но затем Цапля вдруг всхрапнула в углу, и Ерга осознала, что не была одна всё это время.

С облегчением девушка прикрыла глаза и отвернулась к стене, сжимаясь. Больше спать ей не хотелось.

Где-то там, в глухом лесу её ждал зверь, которому она пообещала жизнь в обмен на месть. Что это могло значить? Неужели, она должна была принести тело на жертвенный стол, как жрец годами приносил плоть животных, молоко, хлеб и драгоценности? Но она всё ещё не чувствовала себя отмщённой. Сон только подтвердил это. Она не успокоится, пока князь не умрёт.

Зверь или бог преследовал её? Друг или враг? Сомнения преследовали каждый шаг девушки. Она казалась себе слишком юной, чтобы принимать столь трудные решения. Раньше за ней всегда приглядывали близкие. И матушка, и отец оберегали её от всяческих бед, потому как она была их единственным ребёнком. Ерга не была готова к тому, что их не станет, тем более так скоро, так жестоко.

Без них единственным правильным решением казалось отомстить. Отдать себя в руки бога, чтобы тот решил её судьбу и погасил пламя поглощающей ярости, ненависти и одиночества, что развёл один жалкий человек. И одновременно с тем маленькая ласковая девочка в ней отчаянно хотела жить.

Ерга промаялась до самого рассвета, и только когда петушиные крики наконец раздались из поселения, в одной сорочке, девушка выпорхнула из хижины и осторожно обошла её, остановившись в углу, где должна была находиться её постель.

Покрытая росой трава оказалась придавлена, и земля ещё хранила глубокие следы когтей. И даже неоформленные, они давали представление о размахе лап этого зверя, вызвав в девушке прежнюю дрожь. И всё же, быстро оглянувшись за спину, она продолжила осмотр, быстро обнаружив на стене ещё и несколько клочков жёсткой чёрной шерсти.

На всякий случай, Ерга сложила их в платочек и убрала за пазуху. Кто знает, когда это может пригодиться.

Следующее утро девушка ходила задумчивой. Кажется, она навлекла на себя большую беду. Не зря старики в поселении предупреждали с юных лет не злить богов и духов, не обращать их взор на себя. Просить тоже нужно было по правилам и лучше через жреца, который точно знает правильные слова.

Вытаскивая дрожащими руками из печи тяжёлый глиняный горшок, доверху наполненный кашей (на сей раз даже не подгорела!), Ерга как бы невзначай решилась обратиться к единственной, кто сейчас мог бы дать ответ:

— Цапля. А если тебе кажется, что ты оскорбил богов, как правильно повиниться перед ними? Если, к примеру, попросил у них что-то, чего они не могут тебе дать, да ещё и неправильно попросил.

Старуха бросила на Ергу подозрительный взгляд, но почти сразу вернулась к чистке кореньев. Женщина умело очищала их ножом и отделяла по видам, чтобы к вечеру заняться сушкой.

— Зависит от бога, поцелованная моя. Коли духу водяному что успела сделать, следует платье своё любимое его невестам отдать. В полночь выйти, заговор прочитать и платье утопить. Ежели в поле душу несчастную обидела, кровь надобно свою пролить на землю. Ну, старуха так много перечислять может. Нужно точнее вопросы задавать. Авось и богов так не прогневишь.

Ерга поджала губы, но допрос решительно продолжила.

— А ежели то был лесной хозяин? Что тогда?

Цапля замолчала. Долго молчала, а после вздохнула.

— Чего не знаю, того не знаю, деточка. Давно лесной хозяин ни на кого не гневался. Живёт он своей правдой, окрестных людей в обиду не даёт. Но и люди его опасаются. Никто без жреца не ходит просить. Всегда по правилам обращаются, дары приносят. Разве что у жреца помощи просить.

Больше Цапля ничего не сказала. Да и Ерга промолчала, будто и не для неё вопрос тот был. Будто бы из любопытства девичьего поинтересовалась.

Да уж, заварила она кашу. Веками люд боялся хозяина леса гневать, а она взяла, да и потребовала от него чего-то. Ещё бы ножкой топнула, когда он перед ней вышел тёмным вечером. Не зря над ней посмеивались порой, что купеческая дочка совсем гордая госпожа стала. Избалованная, белорукая и невероятно глупая. Будь сейчас рядом мать, отхлестала бы мокрым полотенцем по пустой голове.

Глаза почти начало заволакивать мокрым туманом, как в дверь раздалось два мощных удара. Ерга подскочила, обмерев.

Цапля, не поднимаясь, крикнула:

— Входи уж, гость незванный! Девку мне перепугал почём зря.

Дубовая дверь открылась, и в хижину ввалилось что-то огромное, мохнатое, сверкая огненными глазами. Ерга почти взвизгнула, увидев в этом чудовище свой оживший кошмар, да вовремя разглядела за пылающими глазами не звериную морду, а вполне человеческое лицо.

Чужд зыркнул на хозяек, да прямо у порога и уронил с плеча несколько тяжёлых звериных шкур, которые, как оказалось, и скрывали его человеческую фигуру сперва. Даже из этой кучи было видно, что меха хорошего качества, да ещё и умело освежеванные и просушенные.

— В следующий раз без стука войду, раз всё тебе не так, — грубо пробасил мужчина хозяйке. — Я, в общем-то, за обменом пришёл. Мясо сразу вам в ледник сгрузил, можешь сама проверить. Здесь у меня несколько лисьих шкур, волчья и медвежья. Коли надо, в следующий раз принесу заячью.

Цапля подошла к горе шкур, достала очень красивую шкурку, на которую и Ерга загляделась. Небольшая шкурка была приятного тёмного цвета и на кончиках длинного меха будто бы искрилась серебром. Старуха при виде неё ехидно снасмешничала:

— Никак захотел красным девицам польстить, хитрец? За такую шкурку на торгах бы богатые купцы бой устроили.

Охотник слегка повёл широкими плечами.

— Подумал, что хоть редкая лисица твой едкий язык остановит. Как видно, ошибся.

— Всё ворчишь, что дед старый, — погрозила пальцем Цапля, но развернулась к своим сборам, быстро достав уже готовый кулёк с уже подготовленными травами. — Всё тебе я собрала. Коль чего не хватит, так заходи, не чужие ведь, соседи с тобой ближайшие.

Ерга, словно завороженная, смотрела, как охотник неловко, склоняя голову, проходит по крохотной избе и забирает у старухи её кулёк, благодарно кивнув. Он не казался злым человеком, хоть и пугал Ергу молчаливостью и суровым лицом. И одновременно с тем она почему-то не могла оторвать от него глаз. Он не был похож на юношей, с которыми она хихикала через забор, пользуясь небольшой свободой, или с которыми в праздники танцевала меж костров. Возраст его определить ей было сложно. Он выглядел одновременно и молодым, и возраста её родителей. Борода густая и скрывала половину лица, но кожа вокруг глаз казалась ровной и аккуратной, только шрамы портили её гладкость, но притом только усиливали мужественный вид.

Вдруг охотник глянул на неё своими глубокими чёрными глазами, да прищурился, чуть вскинув густую бровь. Ерга зарделась и быстро опустила глаза, пылая от стыда. Как глупо так попасться за разглядыванием мужчины. Одно дело стрелять глазками своему ровеснику, да шептаться с подружками, а тут… И что на неё нашло? Совсем не время.

И тут Цапля снова вмешалась. Но на сей раз, вместо того, чтобы защитить Ергу, как на торге, сейчас она будто толкнула её в пасть зверю.

— Кстати, соседушка. Мою сегодня муха какая укусила расспрашивать, как можно задобрить лесного хозяина, коль обидел его нечаянно? Ты к нему ближе всех нынче. Может, подскажешь чего.

Охотник застыл. На Ергу он больше не смотрел, хотя речь шла о ней, и сама девушка ещё больше вспыхнула, мысленно браня родственницу за длинный язык. Она сама собиралась разобраться с бедой, не обращаясь к чужим людям.

— Лесного хозяина не оскорбить девичьими глупостями. На то он и хозяин.

— А если всё же оскорбили? Приказали то, чего он выполнить не может.

— Если не может, так и не возьмётся, — отрезал охотник. — А коли взялся, так выполнит. По-своему, но выполнит. До того платы не возьмёт, а после возьмёт по справедливости. Око за око. Жизнь за жизнь. Если девка у тебя от вины мается, пусть дары к жертвеннику принесёт и прощения попросит. Если так ей легче станет.

— Тогда проводишь её? — не отставала Цапля. — А то дурная ещё чего вытворит или надумает себе.

Мужчина тяжёло вздохнул. Видно, он не привык дело иметь с настырными старухами, хоть и не первый год с ними близ одного поселения живёт. И всё же кивнул. А после вышел из хаты молча, только дверь за собой притворил. Будто и не заходил вовсе.

Ерга только тогда и вдохнуть смогла. А если с ним ещё и на жертвенник идти… Ну уж нет. Ни за что. Она и слова рядом с ним пискнуть боится.

— Цапля, — тихо окликнула старуху, устраиваясь рядом и помогая перебирать душицу, — а кто он? Ну, тот, кто заходил сейчас.

Цапля прищурилась, но вернулась к своему занятию, фыркнув.

— Лучше б ты, девка, с таким любопытством на кузнеца поглядывала, чем на Чужда.

— Да я просто любопытствую!

— Знаю я, как вы… Чужак он. Пришёл однажды со стороны, да и обосновался в Родничках. Дом построил в лесу, с местными пушниной да мясом обменивается. Своим совсем не стал, но за столько лет к нему уже все обвыкли, как и ко мне когда-то. Не совсем свой, но и за чужого считать уже как-то неловко. Никто с ним близкой дружбы не ведёт, но я-то знаю, что неплохой он мужик. Нелюдимый просто. А так и на бабкино ворчание зла не держит, и поможет, коли беда. До меня порой и не дойти бывает, как мороз страшный, снег али по весне мосты затопит, так меня не раз Чужд спасал. Он ни мороза, ни снега не боится. Обход свой делает изо дня в день. Всё, что мы знаем, так это что вряд ли он совсем уж издалека пришёл. Знает, как к духам нашим обращаться, особенно к хозяину леса. С жрецами нашими он отстранённо держится, сам ходит. Да и правильно. Кто, как не он, должен знать, как божеству лесному на поклон идти? Никто так близко к нему не живёт, как Чужд. Так что, дорогая моя, отправлю тебя с ним. Он и приглядит, и подскажет, как правильно виниться.

И, кивнув сама себе, Цапля начала методично толочь в ступе листья крапивы.

Ерга задумчиво повернула голову в сторону двери.