Зал фехтования при университете Монреаля занимал крыло нового спортивного корпуса, отстроенного специально под Игры, с потолком в два света и восемью дорожками, разложенными параллельно вдоль всего помещения. Проснулся я в шесть, как и накануне, оделся при свете из-за штор, не разбудив соседа, спавшего на соседней койке лицом к стене.

Автобус до университета шел двадцать минут, через центр города, мимо каменных домов старой застройки, потом вдоль широкого проспекта с трамвайными путями посередине. За окном мелькали вывески на французском вперемешку с английским, кофейни только открывались, редкие прохожие спешили к остановкам.

В раздевалке при зале я переоделся в форму фехтовальщика, полученную еще в Москве, синюю, с гербом на груди. Проверил маску, нагрудник, электрический жилет для аппарата, идущий поверх формы, с разъемом сзади под провод-катушку.

Онищенко переодевался у соседнего шкафчика, спокойно, без суеты, застегивал пуговицы куртки одну за другой. На скамье рядом лежал чехол с личной шпагой, тем самым оружием, привезенным из Москвы, а не выданным судейской коллегией из общего резерва.

Я подошел ближе, чем требовалось для случайного соседства у шкафчиков. Постоял, глядя, как тот проверяет клинок, сгибает между ладонями, пробуя упругость металла.

— Борис Григорьевич.

Онищенко поднял на меня взгляд, не сразу, продолжая сгибать клинок в руках.

— Что тебе, третий номер?

— Хотел сказать напрямую. Судьи здесь строже, чем на союзных стартах. Электронику проверяют перед каждым боем, разбирают оружие, если аппарат выдает что-то странное. На таком уровне рискованно возить с собой личное снаряжение, если оно хоть немного отличается от казенного образца.

Онищенко медленно опустил клинок, посмотрел на меня, не мигая, тем взглядом, каким смотрят на человека, сказавшего нечто неуместное в неподходящий момент.

— Ты второй раз мне это говоришь, — сказал он, понизив голос, хотя рядом никого не было. — Ты уже подходил с похожими разговорами. О чем ты вообще толкуешь, на что намекаешь?

— Просто так. Предчувствие.

— Предчувствие, — повторил он с легкой издевкой в голосе, снова принимаясь сгибать клинок, разговор его больше не занимал. — У меня это оружие пятый год, проверено на союзном уровне десятки раз. Ты третий сезон в спорте, а я третью Олимпиаду закрываю. Поучи меня еще.

— Я не учу. Предупреждаю.

— Ты о себе позаботься, — он щелкнул застежкой чехла, убрал шпагу внутрь. — У тебя сегодня личный зачет, три боя впереди. Займись своим делом, третий номер, это тебе сейчас нужнее предупреждений.

Он развернулся и пошел к выходу из раздевалки, не оглядываясь, чехол на плече покачивался в такт шагам.

Разминка прошла в общем зале, перед началом официальной программы. Восемь дорожек заполнились разными сборными одновременно, гул голосов на десятке языков, лязг клинков о стойки, судьи в белых рубашках проверяли аппараты электрофиксации на каждой позиции.

Первый бой личного зачета у меня выпал против шведа, невысокого, рыжеволосого, с открытым, почти мальчишеским лицом под маской. Клинок он держал непривычно высоко.

Острие смотрело в потолок больше, чем полагалось по классической стойке. С первых секунд стало ясно, что этот противник любит атаковать сверху, широким, размашистым движением, надеясь пробить защиту массой удара, а не точностью расчета.

Судья поднял руку.

— На дорожке готовы? Бой.

Швед пошел с места в карьер, длинным выпадом. Клинок описал короткую дугу сверху вниз, будто рубящий удар из другого века, из тех времен, когда шпага еще спорила с саблей за право называться оружием чести.

Я отступил на полшага, взял клинок в защиту, отвел острие в сторону мягким, скользящим движением, без резкости, экономя силу для ответа. Швед не ожидал такой мягкости.

Клинок его прошел мимо, потерял направление на долю секунды, в это время рапира легла в прямую линию через опустевшую защиту, коснулась груди.

— Туше.

Второй укол дался мне так же, третий тоже. Швед раз за разом пытался пробить защиту сверху, будто дровосек, рубящий одно и то же дерево одним и тем же ударом, ожидая, что дерево рано или поздно поддастся.

Не поддалось. Бой закончился со счетом пять на три, три укола шведу достались из-за его же собственной неуклюжей попытке сменить тактику в последний момент, слишком поздно и нерешительно.

Второй бой начался через двадцать минут, против бразильца, темпераментного, невысокого, с южным темпераментом, выплескивавшимся в каждом движении. Тот приплясывал на дорожке перед началом, будто разогревался под музыку, слышную только ему одному.

С первым же сигналом судьи рванулся вперед сериями коротких, лихорадочных атак, одна за другой, без пауз и разведки, надеясь взять скоростью, а не расчетом.

Я отступил на полшага, изучая ритм, не отвечая сразу, давая противнику выплеснуть первый запал. На четвертой атаке, когда бразилец слишком широко раскрылся на финте, я вложился в контратаку в темп.

Короткую, прямую контратаку, без лишнего движения запястья. Клинок дошел до цели раньше, чем противник успел вернуть оружие в защитную позицию.

Пять на один. Бразилец после боя стянул маску, встряхнул мокрыми от пота волосами, развел руками в жесте не то досады, не то восхищения, что-то произнес на португальском. Я его не понял, но интонация была беззлобная, почти уважительная.

Я подошел к скамье у бортика, где Тишин отмечал результаты в блокноте, коротко, без комментариев, кивал после каждой победы и переходил к следующей строке протокола.

Через два зала, на дорожках, отведенных под командный турнир, шел параллельный счет. Онищенко бился с кем-то из хозяев соревнований, канадцем.

Судя по форме, выигрывал уверенно, лампочка на его стороне вспыхивала снова и снова. Судья объявлял счет ровным голосом через каждые несколько минут.

Я не подходил ближе, не смотрел, только слышал издалека знакомый ритм судейских объявлений. Туше, счет, снова туше, будто где-то за спиной шел отдельный, самостоятельный поток времени, к которому не хотелось прислушиваться и не получалось отвернуться до конца.

Третий бой личного зачета назначили через сорок минут перерыва. Я сел на скамью, снял маску, вытер лицо полотенцем, поданным Ледневым, закончившим свой бой на соседней дорожке минутой раньше.

— Твой швед слабоват на защите, — сказал Леднев, садясь рядом. — А бразилец горячий, но техники нет, одни эмоции. Дальше пойдут сложнее, венгры и поляки сильны в личном зачете.

Я кивнул, не ответил сразу. Леднев вытирал лицо своим полотенцем, движения у него были резче обычного, дерганые, не в его привычной размеренной манере. Взгляд то и дело уходил в сторону дальних дорожек, туда, где продолжался командный турнир.

— Ты чего? — спросил он, заметив, что я тоже смотрю туда.

— Ничего, — Я мотнул головой, будто отгоняя муху. — Просто третий бой у Онищенко сегодня против англичанина. Тот в прошлом году протестовал на чемпионате мира, говорил, что укол не прошел, а лампочка загорелась. Судьи тогда не разобрались до конца, оставили как есть. Неприятный случай был, весь зал гудел.

— И что?

— Ничего, — повторил я, комкая полотенце в руках. — Просто вспомнилось. Не люблю такие истории, будто камень в ботинке, вроде мелочь, а идти неудобно.

Леднев поднялся со скамьи, пошел к судейскому столику уточнить время следующего боя. Я бросил полотенце на скамью рядом.

Посмотрел ему вслед, потом снова в сторону дальних дорожек, где продолжался ровный, безостановочный ритм судейских объявлений с позиции Онищенко. Туше и снова туше, будто отсчитывали время, которое с каждой минутой утекало к одной, известной заранее точке.

Третий бой личного зачета выпал мне против невысокого, коренастого поляка, с короткой стрижкой и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего разбирать противника на составные части еще до первого укола.

Схватка прошла стабильно, без легкости первых двух боев, три на два, с трудом, каждый укол дался через долгую, вязкую разведку и яростный обмен ложными выпадами, ни на секунду не позволявшую расслабить кисть.

После боя я снял маску, отошел к скамье, но не сел. Стоял, глядя через весь зал туда, где не затихал гул с дальних дорожек командного турнира.

Счет там шел уже не так ровно, как раньше. Голос судьи, объявлявшего результаты, зазвучал иначе, с паузами, будто человек за судейским столиком стал взвешивать каждое слово перед тем, как произнести его вслух.

Тишин прошел мимо со своим блокнотом, остановился на секунду, прислушался к далекому гулу, потом двинулся дальше, к судейскому столику личного зачета, сверять протокол.

Леднев вернулся, сел на скамью рядом, теперь уже не притворяясь спокойным. Пальцы правой руки постукивали по колену коротким, нервным ритмом, не в такт, просто чтобы занять себя движением.

— Что там? — спросил он, кивая в сторону дальних дорожек.

— Не знаю. Судя по голосу судьи что-то не так, — я не отрывал взгляда от того угла зала. — Раньше объявлял быстро, ровно, а сейчас тянет.

С дальней дорожки донесся звук, не похожий на обычный ход боя, не лязг клинков, не голос судьи, а какой-то общий, слитный гул множества голосов сразу, будто разом заговорила половина зала.

Я обернулся на этот звук вместе со всеми, кто сидел на скамьях у бортика. По дальней дорожке к судейскому столику шел человек в форме организаторов турнира, что-то держал в вытянутой руке, показывал двум судьям, склонившимся над предметом с одинаковым, застывшим выражением лиц.

С моего места не разглядеть, что именно тот держал, слишком далеко, много людей между скамьей и дальней дорожкой. По тому, как замерли судьи, как один из них медленно кивнул, а второй прижал ладонь ко рту, будто сдерживая слово, готовое вырваться раньше времени, стало ясно, что происходящее там не имеет отношения к обычному ходу турнира.

Леднев поднялся со скамьи, сделал два шага в сторону дальних дорожек, остановился, будто не решаясь подойти ближе без разрешения.

— Не отходи от дорожки, — донесся голос Тишина сзади. Резкий, короткий приказ, не допускающий обсуждения.

Леднев вернулся, сел обратно, но уже не постукивал пальцами, а сжал кулак и держал его неподвижно на колене, костяшки аж побелели от напряжения.

Гул в зале нарастал волнами, от дальней дорожки расходился кругами, задевая соседние площадки, где бои еще продолжались, но участники начинали сбиваться, отвлекаться, коситься в сторону источника непонятного волнения. Судья на четвертой дорожке остановил свой бой, поднял руку, что-то сказал спортсменам, показывая на дальний угол зала.

Скопление людей вокруг судейского столика становилось все плотнее и выше судя по числу голов, поднимавшихся над общей массой.

Один из организаторов быстрым шагом прошел через зал к главному судейскому пункту у входа, неся что-то в руках, завернутое в полотенце. Он держал этот сверток перед собой с осторожностью, он ведь нес вещественное доказательство, а не спортивный инвентарь.

Я не мог разглядеть лица людей у дальней дорожки, слишком далеко. Там уже успела собраться плотная толпа зрителей и судей.

По общему движению толпы, по тому, как расступались одни и напирали другие, стало ясно, что в центре этого сгустившегося внимания стоит один-единственный человек, не двигаясь с места, будто прирос к дорожке.

Тишин прошел обратно от судейского столика личного зачета. Лицо его застыло в неподвижной, ничего не выражающей маске, он такую держал всегда, когда происходящее требовало полного самообладания, а не эмоций.

— Разминка перед четвертым боем через десять минут, — сказал он, не глядя ни на кого конкретно, голос ровный, будто в двадцати метрах от скамьи не происходило ничего необычного. — Готовься.

Но сам не двинулся с места, остался стоять рядом, глядя в ту же сторону, куда были обращены сейчас взгляды доброй половины зала. Там где над головами толпы у дальней дорожки поднялась рука одного из главных судей турнира с зажатым в кулаке предметом.

Слишком мелким предметом, чтобы разглядеть его с такого расстояния, но достаточно весомым, судя по тишине, вдруг накрывшей весь этот угол зала, чтобы решить исход не одного боя, а чего-то гораздо большего.

Главный судья турнира поднялся на небольшое возвышение у центрального прохода, там, где обычно объявляли только счет и порядок дорожек, поднял руку, требуя тишины. Гул стих не сразу, прокатился по залу еще одной волной, потом начал оседать, притихать, пока не остался только звук вентиляции под потолком да редкое покашливание где-то на дальних рядах.

Судья заговорил по-английски, коротко, отрывисто, переводчица рядом с советской скамьей повторяла вполголоса, чуть отставая, будто сама не успевала осмыслить произносимое прежде, чем перевести его.

— Судейская коллегия объявляет о нарушении правил в ходе боя на дорожке шесть, командный турнир, — переводчица говорила ровно, но пальцы, сжимающие блокнот, побелели так же, как недавно костяшки у Леднева. — При осмотре оружия одного из участников обнаружено постороннее устройство, влияющее на работу электрофиксации.

По залу снова прошел гул, ниже прежнего, сдержаннее, тот особый звук, каким публика встречает не сенсацию, а подтверждение того, что уже витало в воздухе последние минуты.

— Устройство позволяло замыкать электрическую цепь аппарата без реального касания клинком, — продолжала переводчица, — что фиксировалось судейской машиной как засчитанный укол.

Тишин стоял неподвижно, сжав блокнот в опущенной руке. Взгляд устремлен куда-то поверх голов, в сторону дальней дорожки, где уже было пусто. Только двое судей в форме организаторов складывали что-то в металлический футляр, закрыли крышку защелкнули замок.

— Спортсмен дисквалифицирован пожизненно от участия в соревнованиях под эгидой Международной федерации современного пятиборья, — закончила переводчица, голос сорвался на последнем слове, будто фраза далась ей физически тяжело, как долгий подъем в гору. — Результаты команды по данной дисциплине аннулируются полностью.

Тишина после этих слов длилась несколько секунд, потом снова взорвалась гулом, но теперь другим, множественным, отдельными очагами разговоров, вспыхивавшими то тут, то там по всему залу, на разных языках. Каждая делегация обсуждала произошедшее по-своему, но общий тон угадывался без перевода. Смесь потрясения и того особого возбуждения, с каким люди обсуждают чужую катастрофу, случившуюся у них на глазах.

Леднев сидел неподвижно, глядя в пол между ботинками, костяшки на сжатом кулаке так и не разжались. Он не произнес ни слова, только дышал тяжело, через нос, коротко, будто после долгого бега.

Тишин наконец пошевелился, закрыл блокнот и убрал под мышку. Обернулся к скамье.

— Собираемся. Возвращаемся в раздевалку.

Голос спокойный, без надрыва, но я почувствовал усилие, которое он предпринял, чтобы сдержать себя. Не позволяя лицу дрогнуть перед всей делегацией, журналистами, уже подбегающими к судейскому столику плотной группой с блокнотами и камерами наперевес.

В раздевалке было тихо, непривычно тихо после гула основного зала. Мы переодевались молча, каждый у своего шкафчика.

Слышался только звук расстегиваемых пуговиц, шорох снимаемой формы, больше ничего.

Шкафчик Онищенко стоял открытым, пустым, чехол с личной шпагой исчез. Наверное, изъят вместе с прочим снаряжением для дальнейшего разбирательства.

На дверце шкафчика осталась только забытая карточка с фамилией, приклеенная утром администратором делегации к жестяной табличке.

Тишин остановился у этого шкафчика на секунду дольше, чем требовалось, потом захлопнул дверцу, коротко и резко. Металлический звук эхом прошел по пустой раздевалке.

— Личный зачет продолжается по расписанию, — сказал он, не оборачиваясь ни к кому конкретно. — Четвертый бой через двадцать минут. Кто на дорожке, тот выходит и работает, как договаривались. Остальное сейчас не в нашей власти.

Леднев поднял голову, посмотрел на Тишина долгим, тяжелым взглядом.

— Аркадий Павлович, а команда?

— Команды больше нет, — сказал Тишин коротко, без всякой попытки смягчить сказанное. — По регламенту результаты по фехтованию аннулированы для всей тройки. Общий командный зачет мы больше не оспариваем. Личное первенство остается, только оно теперь имеет значение.

Он вышел из раздевалки, не дожидаясь ответа, оставив дверь приоткрытой. Из зала доносился по-прежнему приглушенный, но не утихающий гул.

Леднев остался сидеть на скамье, глядя на закрытый шкафчик напротив, на забытую карточку с фамилией, приклеенную к жестяной табличке.

— Три года готовились командой, — сказал он, ни к кому не обращаясь, голос глухой, будто шел откуда-то издалека. — Три года.

Я не ответил, застегивая форму для четвертого боя и чувствуя, как под пальцами дрожат непослушные пуговицы, застегивающиеся дольше обычного.

Через двадцать минут я вышел на дорожку против венгра, четвертого противника личного зачета, а Леднев все еще сидел на скамье и только потом заставил себя подняться.