Комиссию по организации похорон облспорткомитет собрал уже во вторник, на следующий день после того, как рабочий кабинет номер двадцать четыре опустел. Так распорядился председатель комитета, объяснив секретарше коротко.

Никитин заслуженный тренер РСФСР, участник войны, воспитавший не один десяток спортсменов союзного уровня, хоронить нужно как положено, с почестями, а не наспех.

Гражданскую панихиду назначили на четверг, в актовом зале спорткомитета, том самом, где меньше года назад читали протокол Подольска и вручали грамоты за первое место на первенстве СССР. Теперь зал выглядел иначе.

Стулья сдвинуты к стенам, посередине постамент, задрапированный красной тканью, венки вдоль обеих сторон, разложенные по инструкции, какую соблюдали, видно, во всех подобных случаях по всей стране. Сначала от коллектива, потом от воспитанников, потом личные, от родных и близких друзей.

Я пришел к девяти утра, за час до начала, вместе с Львом Борисовичем. Тот заехал за мной на общежитие, на своем стареньком «Москвиче», всю дорогу молчал. Только один раз, притормаживая у светофора, произнес негромко: «Держись, Леша. Сегодня трудный день, но его нужно пройти достойно, как он бы этого хотел».

В зале уже суетились работники комитета. Расставляли стулья, проверяли микрофон для траурного митинга, кто-то из хозяйственной части раскладывал на отдельном столике орденские подушечки с наградами покойного, среди которых узнал орден Красной Звезды и несколько медалей. О них я прежде никогда не расспрашивал, зная лишь общий факт фронтового прошлого тренера, потерявшего руку где-то на войне, но не подробности.

Гроб внесли в половине десятого, установили на постамент, лицом к залу. Мать Никитина, невысокая пожилая женщина в темном платке, села в первом ряду, рядом с ней несколько родственников, приехавших, судя по разговору, из-под Тамбова, откуда родом был сам Никитин.

К десяти зал заполнился до отказа, пришли тренеры со всей области, судьи, знакомые по многочисленным стартам люди, воспитанники разных лет. Начиная от седовласых мужчин под пятьдесят, что тренировались у Никитина еще молодыми, и заканчивая совсем юными разрядниками из младших групп ДЮСШ, приведенными специально, чтобы отдать последнюю дань уважения человеку, стоявшему у истоков областного пятиборья.

Захаров стоял у самого постамента, в парадном костюме с орденскими планками, каких прежде на нем не видел. Оказывается, он тоже воевал, только никогда об этом не упоминал на тренировках. Считал, видимо, что стрельба по мишеням и стрельба на фронте вещи слишком разные, чтобы смешивать одно с другим в разговорах с юниорами.

Траурный митинг открыл председатель облспорткомитета, поднявшись к микрофону с листком в руках. Хотя, судя по тому, как он держал бумагу, не заглядывая в нее, слова давно знал наизусть, произносил их не в первый раз за карьеру подобных прощаний.

— Товарищи, — начал он, и голос его разнесся по притихшему залу через колонки, установленные по углам, — сегодня мы прощаемся с человеком, отдавшим спорту тридцать с лишним лет жизни. Виктор Семенович Никитин прошел войну, потерял руку в боях под Курском, но не сломался, не отступил от главного дела своей жизни, воспитания молодежи через спорт.

Дальше следовали обычные для подобной речи фразы про заслуги перед советским физкультурным движением, про десятки воспитанников, вышедших на союзный уровень, про личный вклад в развитие современного пятиборья в области. Я слушал вполуха, взгляд то и дело возвращался к гробу, к неподвижному, чужому уже лицу человека, читавшего вслух письмо из облспорткомитета год назад под настольной лампой с зеленым абажуром, тем самым голосом, каким читают сводку погоды.

После председателя выступил Захаров, коротко, по-военному сухо, сказав только, что фронтовое братство не заканчивается со смертью одного из своих, а продолжается в тех, кого этот человек успел воспитать. Потом слово взял Лев Борисович.

Единственный, кто говорил не по бумаге, а прямо, глядя в зал, о том, как Никитин умел разглядеть в обычном деревенском мальчишке будущего мастера спорта, о его методичности, о том, что план на месяц вперед он расписывал всегда, даже не подозревая, что однажды не сможет довести этот план до конца сам.

Когда очередь дошла до воспитанников, вперед вытолкнули меня. Не спрашивая заранее, просто кто-то из организаторов панихиды взял под локоть и подвел к микрофону. Будто это разумелось само собой, раз именно моя фамилия чаще прочих звучала в последний год на трибунах и в протоколах.

Я стоял у микрофона несколько долгих секунд, не находя слов. Не от растерянности перед залом, а оттого, что все заготовленные внутри фразы вдруг показались мелкими, недостаточными для того, что нужно было сказать.

— Виктор Семенович научил меня не только пятиборью, — сказал я наконец, стараясь говорить ровно, как учил сам Никитин держать голос в любой ситуации. — Он научил меня работать по плану, доводить дело до конца, даже когда трудно. Я буду тренироваться так, как он меня учил. Спасибо ему за это.

Отошел от микрофона, чувствуя на себе взгляды всего зала, среди которых особенно тяжелым показался взгляд матери Никитина, кивнувшей едва заметно, будто одобряя сказанное.

После панихиды траурная процессия выстроилась у крыльца комитета. Катафалк впереди, за ним автобус для родственников и ближайших сослуживцев, дальше вереница легковых машин, среди которых узнал старенький «Москвич» Льва Борисовича, служебную «Волгу» председателя комитета, несколько частных машин тренеров.

У ворот кладбища, как и положено по заведенному в подобных случаях порядку, уже дожидался небольшой духовой оркестр. Трое музыкантов в потертых форменных кителях, что играли, пока гроб несли через центральную аллею к вырытой заранее могиле.

День выдался холодный, пасмурный, начало апреля, когда снег уже сошел, но земля еще не прогрелась, оставаясь темной и вязкой под ногами провожающих. Гроб несли восемь человек.

Тренеры облспорткомитета, среди которых Захаров с его прямой военной выправкой, Зорин в наглухо застегнутой шинели, Лев Борисович с непокрытой головой, несмотря на холод.

Я стоял в первом ряду, среди ближайших воспитанников, рядом с Львом Борисовичем, который так и не произнес больше ни слова с момента речи в актовом зале. Оркестр играл медленную, тягучую мелодию, какую играют обычно на подобных прощаниях по всей стране, одну и ту же, узнаваемую с первых нот.

Земля падала на крышку гроба глухими, тяжелыми ударами, и с каждым ударом становилось яснее. Я не то чтобы понял это разумом, а просто ощутил всем телом.

Что план на пять лет, расписанный аккуратным почерком в общей тетради, теперь придется претворять в жизнь без человека, который его составил.

После похорон мы разошлись молча, не собираясь на поминки общей толпой. Так распорядилась мать Никитина, сказавшая только, что сын не любил долгих застолий и не хотел бы такого прощания.

Расходились по двое, по трое, обмениваясь короткими фразами соболезнования, и никто не задерживался у могилы дольше необходимого.

В пятницу, на второй день после похорон, я вышел на утреннюю тренировку к Крюкову на стадион «Локомотив». Интервальный бег, обычная программа для этого дня недели по плану, расписанному Никитиным еще в марте.

Мороз отступил, но земля стояла раскисшая, беговая дорожка после дождя превратилась в вязкую кашу, ноги проваливались на каждом шаге, оставляя глубокие следы.

Крюков стоял у бровки с секундомером, объявил первый отрезок. Триста метров на скорость, восемь повторов с интервалом отдыха.

Я побежал первый отрезок и на середине дистанции почувствовал, как дыхание вдруг сбилось не от усталости, а будто само тело отказалось держать привычный ритм. Ноги несли вперед, но без прежней собранности, шаг вышел шире обычного, стопа ложилась не под себя, а куда-то вбок, теряя силу толчка.

Крюков щелкнул секундомером на финише отрезка, нахмурился, но ничего не сказал, просто кивнул на следующий подход.

Второй отрезок дался еще хуже. На середине дистанции сбилось дыхание окончательно, пришлось перейти на шаг, впервые за три года тренировок под руководством Крюкова не дотянув интервал до конца.

Я остановился и согнулся, хотя усталость такого рода прежде появлялась только после полноценной дистанции в полторы тысячи метров, а не после трехсот метров разминочного темпа.

— Отставить, — сказал Крюков, подходя ближе, без раздражения. — Присядь.

Я сел прямо на мокрую траву у края дорожки, не заботясь о том, что штаны намокнут. Крюков присел рядом на корточки, посмотрел внимательно, тем же взглядом, каким смотрел на новичка три года назад, когда впервые проверял состояние после плеврита.

— Сколько спал ночью?

— Не знаю. Часа три, может, четыре.

— Ел утром?

Я промолчал, потому что не ел. С утра не было ни аппетита, ни желания идти в столовую, просто вышел на тренировку по расписанию, механически, как заведенный.

— Так дело не пойдет, — сказал Крюков тем же ровным тоном, каким объяснял режим тренировок в первую неделю знакомства. — Тело работает на топливе, которое ему дают, а ты ему второй день не даешь ничего, ни сна, ни еды. Хочешь надорваться до контрольного старта, продолжай в том же духе.

Я не ответил, глядя на раскисшую дорожку перед собой.

— Иди в столовую, поешь, потом в общежитие, отоспись до обеда. Вечером на стрельбу все равно ехать, там хоть посмотрим, получше будет состояние или нет.

Вечером в тире на Красной все вышло не лучше. Я разложился на мате, приклад лег в плечо привычно, но руки, обычно спокойные, чуть подрагивали.

Не сильный, заметный только при долгом удержании тремор, но достаточный, чтобы мушка гуляла по мишени шире обычного.

Первый пробный выстрел ушел в семерку, второй в восьмерку, ниже привычного разброса при пристрелке. Харченко наблюдал молча из-за стола, ничего не говоря, пока не закончилась первая зачетная серия. Тридцать шесть из пятидесяти, худший результат за последний год тренировок.

Я отложил винтовку, не разряжая, просто опустил на упор, будто руки внезапно устали держать даже такой привычный вес.

Харченко подошел, присел на соседний табурет, снял очки и протер рукавом свитера.

— Три дня прошло, — сказал он тихо. — Понимаю тяжесть, сам не первый год живу, знаю, что такое терять близких людей. Но ты сейчас работаешь против себя. Вторую ночь не спишь и не ешь толком. Тело мстит за такое отношение, вот и весь секрет твоего сегодняшнего результата.

— Я стараюсь, Никита Сергеевич.

— Стараешься, вижу, — Харченко кивнул. — Но стараться и хотеть разные вещи. Слушай меня внимательно. Сегодня заканчиваем, или домой, возьми себе ужин полноценный, не кусок хлеба на бегу, а как полагается, спать в десять, как раньше приучили. Завтра, если состояние не изменится, я сам позвоню в спорткомитет, попрошу перенести график на неделю, пока не придешь в норму.

Домой в общежитие я вернулся поздно, к ужину в столовой уже опоздал. На кухне, дожидаясь, пока разогреется чайник, Архипов молча пододвинул через стол сверток с бутербродами, оставленными явно специально. Колбаса, хлеб, кусок сыра, завернутые в газету.

— Ешь, — сказал он коротко, не отрываясь от учебника. — Видел тебя сегодня утром. Плохо выглядишь. Тренер что сказал?

— Чтобы я отдыхал и отсыпался.

— Значит, слушай тренера. Я по себе знаю, — Архипов наконец поднял глаза, — когда у нас в бассейне парень один чуть не утонул на тренировке два года назад, конечно, спасли вовремя, психика у него от испуга такая же стала. Вроде плывет, а сил нет никаких, будто выключили что-то внутри. Полгода потом форму набирал заново, тренер его чуть не силой заставлял есть, спать и жить по расписанию. Помогло только это, не разговоры, а просто расписание, через силу сначала, потом само пошло.

Я съел бутерброды молча, впервые за три дня почувствовав настоящий, а не механический голод. Лег спать в тот вечер раньше обычного.

Сон пришел не сразу, я ворочался долго, глядя в темный потолок общежития, но к утру все же выспался. Не полностью, но достаточно, чтобы следующая тренировка прошла заметно ровнее прежней, без того сбоя дыхания на середине первого же отрезка.

Через две недели после похорон, когда тренировки наконец вошли в прежний ритм, сон по расписанию, еда по часам, результаты постепенно возвращались к привычному уровню, меня вызвали в облспорткомитет для официального знакомства с новым куратором группы.

Ковригин появился в спортзале ДЮСШ на следующее утро, во время тренировки у Льва Борисовича. Невысокий, коренастый мужчина лет сорока пяти, в спортивном костюме нараспашку поверх футболки, с широкой улыбкой, будто пришел не знакомиться с подопечным после тяжелой утраты, а на праздничное мероприятие.

— Ну, здорово, чемпион! — сказал он громко, входя в зал, протягивая руку для рукопожатия таким размашистым жестом, что несколько младших разрядников, разминавшихся у стены, обернулись посмотреть. — Наслышан, наслышан. Первое место в Подольске, мастер спорта в семнадцать лет, стрельба сто девяносто три из двухсот. Впечатляюще, честное слово, впечатляюще!

Я пожал протянутую руку сдержанно, без ответной улыбки.

— Здравствуйте, — сказал коротко.

— Ого, серьезный какой, — Ковригин усмехнулся, ничуть не смутившись холодностью приветствия. — Ну ладно, серьезность в нашем деле тоже нужна, не без этого. Дай-ка гляну, что у тебя тут за план такой знаменитый, весь спорткомитет о нем гудит.

Я протянул тетрадь без особой охоты. Ковригин перелистал несколько страниц, кивая, хмыкая иногда одобрительно, потом вдруг рассмеялся, натолкнувшись на какую-то запись.

— «Кувырки по три поворота», — прочитал он вслух с явным весельем в голосе. — Это ж надо, как расписано! Виктор Семенович, царствие небесное, любил точность, я слышал. У меня, конечно, метод чуть другой, повеселее, но результаты, уверяю, не хуже дает.

Я стоял молча, наблюдая, как новый тренер листает тетрадь с той легкостью, с какой перелистывают журнал в приемной у зубного врача.

Через день, в среду, назначили первую совместную тренировку, стрельбу в тире «Динамо». Ковригин приехал заранее, уже расположившись у судейского стола, разбирая какие-то бумаги, насвистывая что-то себе под нос.

— А, вот и наш чемпион, — сказал он, увидев в дверях. — Ну, давай, показывай свою знаменитую систему с ударами сердца. Слышал, ты не просто целишься, а прямо доктор какой-то, пульс себе высчитываешь.

Я молча разложился на мате, начал пристрелку. Первый пробный лег в девятку, второй в десятку.

— Хорошо идет, хорошо, — прокомментировал Ковригин, стоя за спиной, слишком близко для комфортной концентрации. — Знаешь анекдот про снайпера и генерала? Приходит как-то генерал на стрельбище…

Я не ответил, продолжая пристрелку, стараясь не сбить дыхание посторонним разговором. Третий пробный лег в восьмерку, чуть ниже привычного.

— Ну ты чего, заскучал? — Ковригин легонько толкнул в плечо, шутливым жестом, каким подбадривают приятеля за бильярдным столом, а не спортсмена перед зачетной серией. — Расслабься немного, а то зажался весь, как перед экзаменом. Спорт дело веселое, не похороны же тут.

Последнее слово прозвучало неудачно, случайно, без злого умысла, но задело больнее, чем любая другая фраза за весь разговор. Я отложил винтовку, не разряжая и помолчал секунду.

— Простите, — сказал Ковригин, тут же уловив перемену, — не подумал, что сказал. Не хотел обидеть.

— Ничего, — ответил я коротко, поднимая винтовку заново.

Зачетная серия прошла ровно, привычным счетом дыхания, сорок семь очков. Не рекорд, но близко к обычному уровню. Ковригин, отслеживая результат по трубе, одобрительно присвистнул.

— Вот это другое дело, — сказал он с той же неизменной жизнерадостностью. — Молодец. Виктор Семенович, сразу видно, знал, кого готовить. Царствие ему небесное, хороший был специалист, серьезный и основательный. Не то что я, балабол известный, — он усмехнулся сам над собой без всякого смущения. — Но метод у меня рабочий, не переживай, чемпион, не подведу твою систему, только чуть разбавлю ее весельем, для разнообразия.

После тренировки, убирая инвентарь, Лев Борисович, заглянувший в тир по своим делам, поинтересовался коротко, как прошло знакомство с новым куратором.

— Странный он, — ответил я, застегивая чехол с винтовкой. — Шутит все время, не пойми к месту или нет.

— Ковригин, значит, — Лев Борисович кивнул, будто узнавая фамилию. — Слышал о нем от коллег из Саратова. Говорят, шумный, это правда, но специалист толковый, юниоров хорошо готовит, результаты приличные показывал у себя в области. Может, метод у него другой, не такой, как у Виктора Семеновича, но метод не худший, просто непривычный тебе.

— Не знаю, — заметил я, забрасывая сумку на плечо. — Прежний план хоть понятный был, каждый день расписан. С этим не пойму пока, чего ждать.

— Дай время, — сказал Лев Борисович, направляясь к выходу. — Никитина ты тоже не сразу понял, помню, как в первый год присматривался к нему настороженно. Люди разные, методы тоже, а результат один нужен, чтобы ты до Монреаля в форме дошел. Остальное со временем притрется, а если нет, тогда решим, что делать. Пока рано судить.

Я вышел из тира на улицу, где вечер уже сгущался в сумерки, воздух влажный, пахнущий талым снегом и мокрым асфальтом. Посмотрим, как получится с Ковригиным.