Операцию Карпенко назначили на следующий день, восстановление займет не меньше полугода, возможно, дольше, в зависимости от того, как срастется кость и насколько быстро вернется прежняя амплитуда движения в суставе.

— Полгода это в лучшем случае, — сказал кандидат, затягиваясь папиросой у приоткрытой форточки. — А форма после такого перелома возвращается не сразу даже после полного заживления. Год минимум, чтобы снова выйти на прежний уровень нагрузки в седле.

Старший тренер вечером зашел в медицинскую комнату при базе, куда временно поместили документы и снимки, присланные из госпиталя по срочной связи. Никитин, приехавший в тот же день по вызову, тренеров кандидатов ставили в известность о серьезных происшествиях немедленно, стоял у окна медицинской комнаты, спиной к залу, когда я подошел к нему с докладом о готовности к вечернему построению.

Разговора между старшим тренером и Никитиным я не расслышал. Оба говорили тихо, вполголоса, у стола с разложенными документами. Я стоял в дверях, дожидаясь, когда меня заметят, но так и не решился зайти дальше порога.

Старший тренер поднял голову, увидел меня в дверях, коротко кивнул, без каких-либо дополнительных слов. Не выгонял, но и не приглашал войти, просто дал понять, что разговор еще не окончен и мое присутствие пока лишнее.

Я вышел обратно в коридор, дождался Никитина там же, у окна, где недавно курил кандидат из старшего эшелона.

— Что теперь будет? — спросил я, когда Никитин вышел из медицинской комнаты, лицо у него было сосредоточенное, без обычной сухой невозмутимости.

— Теперь место первого номера резерва освободилось, — сказал он ровно, но без всякого торжества в голосе, которого можно было бы ожидать после такой новости. — Это ничего не меняет прямо сейчас, кандидатура будет рассматриваться комиссией, там своя процедура, не быстрая. Но освободившееся место это возможность и федерация будет искать, кем его закрыть.

— Радоваться нечему.

— Нечему, — подтвердил Никитин. — Парень с переломом бедра в двадцать два года это не просто больничный лист. Это, возможно, конец карьеры, если кость плохо срастется. Ты его даже толком не знал, но запомни это чувство, оно правильное. В нашем деле место освобождается не потому что кто-то стал слабее в честной борьбе, а иногда просто потому что несчастный случай оказался быстрее любой подготовки. Радоваться такому нельзя, а вот запомнить нужно. Место есть, оно вакантно, и рано или поздно комиссия решит, кого туда поставить.

В комнате жилого корпуса, тесной, на двоих, где соседом на сборах оказался кандидат из Свердловска, я разбирал вещи после отмененной тренировки. В дверь постучал Архипов, тот приехал в Москву отдельно, на сборы по плаванию при своем обществе, но узнал о случившемся быстро. Слухи в спортивных кругах расходились не хуже, чем круги от камня в воде.

— Слышал про Карпенко? — спросил он, присаживаясь на край свободной койки.

Я кивнул, не поднимая головы от чемодана.

— Говорят, перелом у него серьезный, — продолжил Архипов, — операция завтра. У нас в бассейне тоже был случай, парень с трамплина неудачно вошел в воду, повредил спину, потом два года восстанавливался, так и не вернулся на прежний уровень. Тяжелое дело.

Я не ответил, застегнул молнию чемодана, хотя разбирать в нем было больше нечего, просто нужно чем-то занять руки.

Архипов посидел еще немного, понял, что разговор не клеится, поднялся, хлопнул меня по плечу на прощание и ушел к себе, обещая зайти утром перед завтраком.

Я достал тетрадь из внутреннего кармана сумки, ту самую, привезенную еще из Пензы, исписанную за три с лишним года почти до половины объема. Открыл на чистой странице, взял карандаш, посидел, не записывая ничего, просто глядя на пустой лист под светом настольной лампы, забранной решеткой из толстой проволоки, как во всех казенных общежитиях.

За окном ноябрьский вечер, где-то на территории базы слышался приглушенный лай собак из караульной службы и редкие шаги патруля по гравийной дорожке. Обычные звуки армейского объекта, живущего своим строгим распорядком независимо от того, что случилось днем в манеже.

Закрыл тетрадь, убрал обратно в сумку и погасил лампу. Сосед по комнате уже спал, отвернувшись к стене, дыхание ровное, спокойное.

Человеку, приехавшему на сборы третий год подряд, подобные происшествия, видно, были не в новинку. Для него это часть привычного, тяжелого фона спортивной жизни, где место в команде решает не только тренировка, но иногда простое стечение обстоятельств, над которым никто не властен.

* * *

Январь в Подольске встретил меня морозом за двадцать, сухим, без ветра. Снег на территории базы ЦСКА лежал плотным настом, поскрипывающим под сапогами караульных, что расхаживали вдоль забора с той же неизменной методичностью, с какой встречали еще в ноябре, во время сборов, когда Карпенко унесли из манежа на носилках.

Контрольный старт назначили на три дня, программу составили не как обычное первенство, а как прямое сравнение двух кандидатов на освободившееся место в олимпийской команде, меня и Федотова. Остальные участники сборов присутствовали формально, для общей статистики резерва, но исход старта решал вопрос куда более узкий и куда более конкретный, чем любое место в турнирной таблице.

Старший тренер сборной встретил нас обоих на построении в первый день коротко, без предисловий.

— Третье место в основном составе на Монреаль вакантно с ноября, — сказал он, глядя поочередно то на меня, то на Федотова. — Решение комиссии будет базироваться на результатах этих трех дней плюс на общей статистике сезона у каждого. Три дня это не вся картина, но это последний штрих перед докладом наверх. Работайте по-честному, а решать буду не я один.

Никитин стоял у бровки манежа во время построения, в темном пальто, руки в карманах. Он приехал накануне вечером, поездом, тем же маршрутом, каким возил меня на каждый крупный старт с самого Кузнецка.

За месяцы, прошедшие с осени, между ним и старшим тренером сборной установилось что-то вроде рабочего уважения. Не дружба, а признание компетентности друг друга, которое выстраивается только через долгую совместную работу над одним делом.

Зал в Подольске тот же, что и год назад, на первенстве СССР среди юниоров, только теперь без прежнего многолюдья. Тут было не шестьдесят участников, а узкий круг кандидатов резерва, усиленная судейская коллегия, с представителем всесоюзной федерации, специально приехавшим наблюдать за контрольным сравнением.

Бой с Федотовым поставили первым в программе дня, чтобы задать тон остальным сравнениям. За месяцы, прошедшие после сентябрьского старта у «Динамо», моя работа с Львом Борисовичем не прекращалась никогда. Три раза в неделю против взрослых разрядников, отдельные занятия на разбор именно той техники, что показал Федотов осенью, длинная атака на грани дистанции с ложным батманом.

Мы встали на исходные места, отсалютовали, надели маски.

Федотов начал тем же приемом, что и в сентябре, длинной атакой с ложным батманом, тем самым, что тогда позволил ему взять два укола подряд. На этот раз я узнал рисунок с первого движения клинка, отступил на полшага раньше расчетного и встретил батман не защитой, а контрдвижением.

Тем самым темпом, что отрабатывали зимой специально под этот прием. Вспыхнула лампочка.

— Туше Громов. Один-ноль.

Федотов не показал разочарования, вернулся на исходную, чуть изменил манеру. Начал с короткой разведки, не пошел сразу в атаку, прощупывая, что изменилось за прошедшие месяцы.

Второй укол взял он сам, простой прямой атакой, на которую я среагировал чуть позже расчетного времени, все-таки волнение первого дня контрольного старта сказывалось сильнее обычного.

Счет качался туда-сюда весь бой, ни один из нас не позволял себе больше одного укола подряд. Мы оба помнили сентябрьский счет и готовились именно к этому противостоянию месяцами, а не от случая к случаю.

Решающий укол дался мне на исходе времени боя, когда усталость от плотного контакта клинков сказалась на реакции обоих. Федотов провел серию ложных движений кистью, той манерой, что напоминала грузинскую школу Гелашвили, только исполненную жестче и суше.

Я не поддался на обманное начало, дождался настоящего перевода и встретил его прямым уколом на встречном движении.

— Туше Громов. Пять-четыре. Бой окончен.

Федотов снял маску, дыхание его сбилось сильнее обычного. Он протянул руку без досады, с той же сдержанностью, что и в сентябре.

— Реванш не взял, — отметил он коротко. — Ты учел мой зимний батман. Быстро учишься.

— Ты тоже сменил манеру под конец, — ответил я, пожимая ему руку. — Это едва не сработало.

Плавание прошло с минимальным перевесом в мою пользу, три секунды разницы на дистанции, которые Тишин, если верить услышанному краем уха от одного из кандидатов, отдельно отметил в протоколе.

Не решающая цифра сама по себе, но складывающаяся в общую картину сезона, где технику плавания я продолжал держать на уровне, а физическая мощь Федотова со временем сравнивалась с наработанной за зиму школой.

Стрельба прошла без сюрпризов, я набрал сто девяносто очков из двухсот. Чуть ниже подольского рекорда годичной давности, но стабильно высокий результат, подтверждающий то самое качество, что комиссия отметила еще в сентябре у «Динамо».

Федотов на этот раз держался ровнее, чем осенью под давлением наблюдателей федерации, сто восемьдесят четыре балла, разница не критичная, но заметная.

Манеж при базе тот самый, где ноябрьским утром сломал ногу Карпенко. Опилки заменили полностью после того случая, судя по свежему, ровному цвету покрытия, без единого следа старого, слежавшегося слоя.

Жеребьевка развела лошадей случайным образом среди резервного состава конюшни ЦСКА, ни одна из закрепленных за конкретными кандидатами. Мне досталась гнедая кобыла по кличке Стрела, незнакомая, из числа лошадей, использовавшихся для тренировок разных всадников поочередно.

Темперамент на табличке денника значился как «требует уверенной посадки», формулировка расплывчатая, ничего толком не объясняющая, кроме общего намека на непростой характер.

Я подошел к деннику так, как приучил себя с самого начала работы с лошадьми, не сразу в седло. Положил ладонь на шею, дал кобыле обнюхать рукав, постоял так минуту, не торопясь, хотя время перед стартом поджимало, судья у входа в манеж уже дважды поглядывал на часы.

Стрела повела ухом в мою сторону, не напряглась, приняла присутствие спокойно, хоть и без особого расположения.

В седле кобыла оказалась резче обычного, требовала постоянного внимания к посадке, чуть заваливалась на повороте, если не удерживать корпус собранно. Значит это и есть то самое «требует уверенной посадки», о котором предупреждала табличка.

Федотов на своей жеребьевочной лошади, темно-рыжем мерине с характеристикой «спокойный», начал маршрут раньше меня. Судя по доносящимся из-за манежа звукам, прошел первые препятствия ровно, без штрафов, судя по отсутствию возгласов судей у барьеров.

Маршрут нам поставили из двенадцати препятствий, с двойной связкой на повороте, тем же широким оксером в середине, как и испытывали кандидатов еще год назад на первенстве среди юниоров, только высоту подняли ближе к взрослому нормативу.

Первые пять препятствий я прошел хорошо, придерживая Стрелу на подходах, отпуская перед отрывом, компенсируя ее резкость собственным спокойствием в поводу. На связке из двух барьеров кобыла чуть занесло на повороте, я потерял четверть темпа, но жердь к счастью, не задел.

Широкий оксер в середине маршрута мы взяли с запасом, кобыла неожиданно собралась плотнее, чем на предыдущих препятствиях, будто именно широкие прыжки давались ей естественнее коротких и техничных связок.

Последние три препятствия мы прошли чисто, без сбоев. Я финишировал без штрафных очков, судья у выхода из манежа кивнул, отметил в протоколе чистый маршрут.

Федотов финишировал тоже без грубых ошибок, но с одним повалом на связке из двух барьеров. Жердь упала в опилки с глухим стуком, слышным даже с трибуны, где сидели немногочисленные зрители из числа резервного состава сборов.

Дистанцию бега поставили на вечер третьего дня, на закрытом стадионе базы, освещенном угловыми прожекторами. Точно так же, как в первый раз, когда я бежал против Голубева три года назад.

По сумме четырех видов я держался с небольшим преимуществом перед Федотовым. Фехтование и стрельба принесли решающий перевес, конкур добавил ровный запас, оставался только бег, где физическое преимущество соперника традиционно перевешивало любую тактику.

Тишин с хронометром стоял у бровки лично, не доверяя эту финальную дистанцию никому из помощников. Знак того, насколько серьезно комиссия относилась к последнему штриху трехдневного сравнения.

Стартер поднял пистолет.

— На старт. Внимание.

Раздался выстрел.

Я пошел темпом выше обычного с первых метров, тем же приемом, что срабатывал против Голубева и Ковальчука. Не не давать сопернику копить силы на характерный длинный рывок финиша.

Федотов ответил тем же темпом, не позволяя образоваться разрыву, физики у него хватало на подобное ускорение без особого напряжения.

Три круга мы прошли плечом к плечу, дыхание частило у обоих одинаково, никто не уступал ни метра дистанции без борьбы. На последних трехстах метрах Федотов начал отрываться, тем самым мощным накатом, каким брал верх еще в сентябре у «Динамо».

Физическая разница между двадцатилетним взрослым спортсменом и восемнадцатилетним юниором сказывалась именно здесь, где никакая тактика не заменяла годы наращенной силы.

Я финишировал вторым, отдав около семи секунд, меньше, чем ожидал по прежним раскладам, но недостаточно, чтобы изменить общий баланс, накопленный за первые четыре вида программы.

Тишин после финиша забрал протокол у секретаря, ушел с ним в кабинет при манеже, не сказав никому ни слова. Час прошел в тишине жилого корпуса. Кандидаты разошлись по комнатам, никто не обсуждал вслух возможный исход, будто разговоры о результате могли как-то повлиять на решение, уже принимаемое за закрытой дверью.

Никитин сидел на койке в своей комнате, разложив на коленях блокнот с собственными расчетами по всем пяти видам, но не произносил прогнозов вслух, за годы совместной работы он выучил правило не озвучивать предположений там, где решение зависело не от него.

Через час дверь кабинета открылась. Тишин вышел в коридор, окликнул по фамилии, не Федотова, не общий список, а конкретно меня.

— Громов. Зайди.

Я вошел в тесный кабинет, с одним столом и двумя стульями, протокол лежал развернутым посередине, испещренный пометками красным карандашом.

Тишин посмотрел на меня прямо, без предисловий, тем взглядом, каким смотрел еще в первый день сборов в Подольске год назад, только на этот раз задержался не на секунду дольше обычного, а на добрых пять.

— По сумме трех дней ты идешь впереди. Фехтование, стрельба, конкур твои. Бег и физика Карпенко. Комиссия рассмотрит протокол на следующей неделе, окончательное решение не за мной одним, но мой доклад пойдет с рекомендацией в твою пользу.

Затянувшаяся пауза.

— Третьим номером в команду на Монреаль по доброй воле никого не берут просто так это позиция ответственности, случись что с основным составом, ты выходишь на замену без права на ошибку от недостатка опыта. Я это учитываю. Но результат есть результат, три дня ты показал именно то, что комиссии нужно увидеть перед докладом.

Я не нашелся, что ответить сразу.

— Идите, готовьтесь к отъезду домой, — закончил Тишин, вернувшись к протоколу на столе, тем самым жестом, каким давал понять, что разговор окончен. — Решение придет письмом через областной спорткомитет, как обычно. Ждите.

Я вышел в коридор, где у окна дожидался Никитин, сложив руки на груди с той же неизменной невозмутимостью, с какой ждал итогов каждого крупного старта за последние пять лет.

— Ну, что там? — спросил он коротко.

— Доклад пойдет с рекомендацией. Окончательное решение не за ним.

Никитин кивнул один раз, медленно, без улыбки, но с тем выражением, какое появлялось у него только в редкие моменты. Не восторг, а глубокое, почти неощутимое со стороны удовлетворение человека, чья работа, растянутая на годы, наконец подошла к моменту, ради которого затевалась с самого начала.

— Значит, ждем письма, — сказал он. — Как всегда.