В субботу выезжаю до рассвета.

На заднем сиденье лежат три одинаковых пакета. В каждом — книга, сладости и небольшой подарок: Маше набор карандашей, Пете инструменты для велосипеда, Алёшке модель парусника. Я трижды проверял, чтобы суммы были примерно равными. Старую привычку покупать любовь приходится держать за воротник.

Дорога до областного центра занимает два с половиной часа. За городом снег становится чище, поля лежат белыми полосами, редкие деревни ещё спят. Раньше в поездках я всегда составлял список дел: кому позвонить, что починить, какие счета оплатить. Сегодня список один — не обещать детям возвращение, которого не будет.

Ольга присылает адрес кафе возле парка. Квартира Виктора остаётся их домом, и я благодарен ей за нейтральное место.

Я приезжаю раньше. Заказываю чай и сажусь у окна. В десять дверь распахивается, первым вбегает Алёшка. Он вырос, лицо вытянулось, но шапка всё та же — синяя, с помпоном.

— Папа Лёша!

Он бросается ко мне. Я успеваю встать и ловлю его. Руки сами сжимают крепче, чем надо.

— Привет, тёзка.

— Ты приехал! Я говорил, что приедешь!

За ним входят Петя, Маша и Ольга. Петя останавливается в двух шагах, будто проверяет, не исчезну ли. Маша смотрит серьёзно. Ольга похудела, волосы собраны в хвост, на лице почти нет косметики.

— Здравствуй, — говорит она.

— Здравствуй.

Мы не обнимаемся.

Дети садятся вокруг стола. Первые десять минут говорят все одновременно. Алёшка показывает фотографии корабликов в телефоне матери, Петя рассказывает про новую школу, Маша молчит, но слушает каждое слово.

Я раздаю подарки. Алёшка сразу вскрывает коробку.

— Его можно в воду?

— После сборки. И сначала в ванной, не в реке зимой.

— А летом на реке?

— Если хорошо соберёшь.

— Ты поможешь?

Вопрос звучит просто. Раньше я ответил бы «конечно» и только потом думал, как выполнить. Теперь смотрю на календарь в телефоне.

— Приеду в феврале. Мы соберём корпус. А летом, если всё будет готово, спустим на воду.

— Какого числа?

— Двадцать второго февраля. Запиши маме.

Ольга кивает. Маша впервые улыбается.

— Он вас поймал, — говорит она.

— Правильно сделал.

Петя рассматривает инструменты.

— Велосипед у вас остался?

— В сарае. Я привезу в следующий раз или летом, когда снег сойдёт.

— Сам привезёте?

— Сам.

— Не передадите автобусом?

— Не передам.

Он тоже кивает. Дети не требуют красивых слов. Им нужны даты, действия и подтверждение, что взрослый помнит обещание.

После кафе идём в парк. Алёшка тянет меня к горке, Петя идёт рядом, Маша держится возле матери. Я катаю младшего на ледянке, потом помогаю Пете слепить крепость. Через полчаса мокрые варежки, снег за воротником и одышка напоминают, что мне уже не тридцать.

Возле катка Петя замечает одноклассников и сразу отпускает мою руку. Двое мальчишек подъезжают на коньках, здороваются с ним и с любопытством смотрят на меня.

— Это кто? — спрашивает один.

Петя мнётся.

Раньше я сам ответил бы: отец. Сейчас жду.

— Это дядя Лёша, — говорит он. — Он раньше с нами жил.

Фраза неприятно режет, но в ней нет предательства. Это точное описание, доступное одиннадцатилетнему ребёнку.

— Он врач, — добавляет Петя. — И велосипед чинит.

Мальчишки теряют интерес и уезжают. Петя смотрит на меня исподлобья.

— Я неправильно сказал?

— Правильно.

— Алёшка говорит «папа».

— Алёшка младше. Каждый из вас может называть меня так, как удобно.

— А вам как удобно?

— Мне важно, чтобы ты не врал друзьям ради меня.

Он долго ковыряет носком снег.

— Тогда дядя Лёша.

— Договорились.

На катке я беру коньки напрокат. Последний раз стоял на льду с Катей, когда она была маленькой. Первые метры иду, цепляясь за бортик. Петя скрывает улыбку, потом показывает, как ставить ноги.

— Не бегите. Толкайтесь боком.

— Я знаю теорию.

— По вам не видно.

Мы делаем круг. Потом второй. На третьем я падаю, собирая вокруг детей. Алёшка хохочет с лавки, Маша снимает на телефон.

— Не публиковать, — требую.

— Поздно, — отвечает она. — Катя уже получила.

Телефон вибрирует в кармане. Дочь присылает три смеющихся значка и сообщение: «Наконец-то у меня есть компромат».

Я лежу на льду и тоже смеюсь. Рядом Петя протягивает руку, но я поднимаюсь сам.

— Не ушиблись? — спрашивает он.

— Гордыню только.

— Это где?

— Долго объяснять.

К концу прогулки он сам предлагает сделать общее фото. Ставит телефон на скамейку, включает таймер. Мы успеваем встать рядом: Ольга, трое детей и я. На снимке нет Виктора и Татьяны, нет старой и новой семьи. Есть люди, которым ещё предстоит договориться, кем они друг другу приходятся.

— Пришлёшь? — спрашиваю.

— Если приедете в феврале.

— Шантаж.

— Мотивация, — поправляет Маша.

— Вы старый, — сообщает Алёшка, когда я отказываюсь бежать в четвёртый раз.

— Я опытный.

— Опытные тоже могут бегать.

— Могут. Но не обязаны доказывать это детям.

Маша сидит на скамейке. Я подсаживаюсь.

— Не хочешь на горку?

— Мне пятнадцать.

— В пятнадцать горки запрещены?

— В пятнадцать не хочется выглядеть глупо.

— Это проходит. После сорока уже всё равно.

Она не отводит глаз искоса.

— Мама сказала, вы больше не будете с нами жить.

— Не буду.

— Потому что она выбрала Виктора?

— Потому что наши отношения закончились. Взрослые иногда выбирают друг друга, а потом перестают.

— А дети что выбирают?

— Детям не должны предлагать выбирать между взрослыми.

— Но мы всё равно выбираем.

Я не нахожу быстрого ответа.

— Я сначала выбрала вас, — продолжает Маша. — Потому что вы помогали, не кричали и приходили на школьные собрания. Потом мама сказала, что мы переезжаем. Я её ненавидела. Потом вы не звонили, и я решила, что вы тоже нас бросили.

— Я звонил редко. Это правда.

— Почему?

— Боялся услышать, что вам хорошо без меня. И боялся, что вам плохо, а я не могу всё исправить.

— Глупо.

— Очень.

— Теперь будете звонить?

— По воскресеньям вечером. Если вам удобно. И приезжать раз в месяц. Не всегда в один день, но заранее договоримся.

— А если у вас появится другая женщина?

Я не ожидал этого вопроса.

— Тогда график не отменится.

— Все так говорят.

— Я не могу заставить тебя поверить заранее. Только приехать двадцать второго февраля.

Она смотрит на младших братьев. Петя валится в снег, Алёшка смеётся так, что падает рядом.

— Хорошо, — говорит Маша. — Посмотрим.

Через несколько минут она добавляет:

— У меня в школе проблема.

— Какая?

— Учительница литературы сказала, что сочинение слишком взрослое и, наверное, мама помогала. А мама даже не читала.

Во мне сразу включается привычный механизм: узнать фамилию, позвонить директору, потребовать объяснений. Я уже открываю рот, но Маша смотрит настороженно — она знает, как быстро я превращаю чужую обиду в операцию.

— Ты хочешь, чтобы я вмешался? — спрашиваю.

— Не знаю.

— Тогда расскажи, что сама сделала.

— Подошла после урока. Сказала, что написала одна. Она ответила: «Не дерзи».

— Обидно.

— Да.

— Можно показать сочинение другому учителю. Или попросить маму сходить вместе с тобой. Можно ничего не делать и написать следующее так же хорошо. Какой вариант тебе ближе?

— А вы не позвоните?

— Только если попросишь и мама согласится.

Маша разглаживает рукав куртки.

— Я хочу сначала сама ещё раз поговорить. Но если она опять скажет, что я вру, тогда мама пойдёт.

— Хороший план.

— Вы правда не считаете, что должны всё решить?

— Считаю. Но это чувство не всегда право.

Она усмехается:

— Вы разговариваете как школьный психолог.

— Ужасное оскорбление для районного врача.

— Зато не командуете.

В следующее воскресенье Маша пишет, что учительница прочитала её черновики и извинилась. Я отвечаю: «Ты справилась». Потом стираю фразу «Я бы всё равно поговорил с директором». Иногда поддержка состоит в том, чтобы не дописывать последнее предложение.

После прогулки Ольга предлагает детям зайти в магазин за горячим шоколадом. Маша понимает, что мать хочет поговорить со мной, но уводит братьев.

Мы остаёмся у входа в парк. Снег начинает идти мелкий, колючий.

— Спасибо, — говорит Ольга.

— Не надо.

— За то, что не стал выяснять отношения при детях.

— Нам нечего выяснять.

Она прячет руки в карманы.

— Виктор ревнует. Не к тебе как к мужчине — к тому, что дети сравнивают. Алёшка однажды сказал, что ты лучше чинишь кран. Мы неделю ссорились.

— Я не собираюсь соревноваться.

— Знаю. Но ты умеешь занимать всё пространство, даже когда тебя нет. Деньги, подарки, советы. Рядом с тобой другой мужчина чувствует себя временным.

— Это его проблема.

— Частично. А частично — моя. Я долго искала того, кто возьмёт ответственность вместо меня. Сначала ты, потом Виктор. Теперь учусь сама.

— Получается?

— Плохо. Но уже работаю. Устроилась администратором в клинику, дети ходят в школу рядом. Квартиру пока снимает Виктор, остальное делим.

Я рад, что она работает, но не говорю, что всегда предлагал ей это. Старый спор ничего не изменит.

— Насчёт денег детям, — начинаю.

Ольга напрягается.

— Я не хочу, чтобы ты содержал нашу семью.

— И не буду. Но могу открыть каждому счёт на учёбу и переводить фиксированную сумму. Без права вмешиваться в ваши решения. Если согласна — оформим официально и прозрачно.

— Ты им не отец по документам.

— Я знаю.

— Виктор будет против.

— Тогда обсудите. Я не переведу ничего тайком.

Она долго молчит.

— Раньше ты просто сделал бы как решил.

— Раньше я считал, что деньги дают право решать.

— А теперь?

— Теперь это предложение. Можно отказаться.

— Я подумаю.

Из магазина выбегает Алёшка с бумажным стаканом.

— Папа Лёша, ты с нами поедешь домой?

— Нет, тёзка. Сегодня я возвращаюсь к себе.

— А завтра?

— Завтра тоже. Но вечером позвоню.

Он хмурится.

— Я не люблю, когда люди уезжают.

Приседаю перед ним.

— Я тоже. Но уезжать и исчезать — не одно и то же. Я уезжаю. В воскресенье позвоню. Двадцать второго февраля приеду.

— Точно?

— Точно.

Прощаемся у машины. Петя обнимает неловко, одним плечом. Маша протягивает руку, потом передумывает и тоже обнимает. Ольга стоит чуть поодаль.

— Счастливой дороги, — говорит она.

— Береги их.

— И ты береги себя.

Фраза могла бы стать началом старого разговора — о любви, вине, возможности вернуться. Но мы оба оставляем её обычным пожеланием.

На трассе начинается снегопад. Дворники едва успевают, машины ползут медленно. Я останавливаюсь на заправке, пишу Татьяне: «Буду поздно. Дорога плохая».

Ответ приходит сразу: «Не геройствуйте. Переждите. Чай в термосе у вас есть?»

Термоса нет. Через минуту звонок.

— Алексей Петрович, — говорит она строго, — вы можете лечить людей, но совершенно не умеете ездить зимой без подготовки.

— На заправке есть чай.

— Есть и гостиница в двадцати километрах. Если трассу закроют, ночуйте там.

— Вы сейчас как коллега или как…

— Как человек, который не хочет утром искать вас в сугробе. Остальное обсудим, когда доедете.

Связь прерывается. Я улыбаюсь, покупаю термос и жду почти час, пока снег ослабеет.

Домой возвращаюсь после полуночи. У калитки вижу свет и сначала пугаюсь: неужели забыл выключить. Потом дверь открывается, выходит Татьяна в моей старой куртке.

— Вы что здесь делаете?

— Катя позвонила. Сказала, вы поехали к детям и вернётесь неизвестно когда. Я зашла проверить котёл.

— У меня нет кота.

— Котёл. Отопление. Хотя кот вам тоже не помешал бы.

Она отступает, пропуская меня. На кухне горячий суп и сухие варежки на батарее — видимо, свои принесла мокрыми.

— Как прошло? — спрашивает Татьяна.

Я снимаю куртку, сажусь за стол.

— Тяжелее, чем думал. И легче.

— Это как?

— Не пришлось никого спасать. Пришлось отвечать на вопросы.

Рассказываю про Машу, про точную дату в календаре, про Алёшкино «уезжать и исчезать», про предложение насчёт счетов. Татьяна слушает, не поправляет и не хвалит.

— Вы вернётесь в феврале? — спрашивает она.

— Да.

— Тогда сегодня сделали только половину дела.

— Знаю.

Она наливает чай.

— А Ольга?

— Ольга живёт своей жизнью. Я впервые увидел это без желания вмешаться.

— Больно?

— Да. Но боль не требует немедленного действия.

— Неплохое открытие для врача.

Мы сидим до двух ночи. Татьяна рассказывает, как после собственного развода год звонила бывшему мужу по бытовым поводам — спросить про кран, машину, документы, хотя могла решить сама.

— Хотела убедиться, что ещё нужна, — говорит она. — Потом однажды вызвала сантехника и разозлилась: он починил быстрее. Так закончилась моя великая любовь.

— Вы его любили?

— Любила. Но иногда конец любви выглядит не как трагедия, а как номер телефона хорошего сантехника.

Я смеюсь.

— Почему вы раньше мне этого не рассказывали?

— Раньше вы любой чужой опыт превращали в инструкцию для себя. Сейчас, может быть, просто услышите.

Её слова не обижают. Значит, она права.

Провожаю Татьяну домой. Снег уже закончился. На пустой улице фонари рисуют жёлтые круги, наши следы идут рядом.

У калитки она протягивает руку за термосом.

— Оставьте. Пригодится двадцать второго февраля.

— Вы запомнили дату?

— Я обещания записываю лучше любого журнала.

— Тогда придётся выполнить.

— Не для меня.

— Знаю.

Она входит во двор. Я возвращаюсь домой и ставлю термос на полку рядом с бумажным корабликом.

В воскресенье в семь вечера звоню детям. Ровно как обещал. Алёшка отвечает первым и кричит, что модель уже потеряла одну деталь. Петя нашёл её под диваном. Маша спрашивает, записал ли я дату поездки.

— Записал.

— Покажите.

Я фотографирую календарь и отправляю ей.

Через минуту приходит сообщение: «Ладно. Теперь верю на одну неделю».

Это немного. Но вера, которую не требуют авансом, всегда начинается с малого.