Утро было ясным и очень морским. Не просто хорошей погодой, а именно тем состоянием воды и воздуха, когда кажется, будто весь горизонт вымыт заново и выставлен на показ. Яхта мягко отошла от берега, Керчь начала медленно отступать, а впереди раскрылся путь вдоль побережья — долгий, солнечный, с тем особым южным обещанием, что день еще успеет удивить.

Дан поднялся наверх одним из первых. Ему нравился момент выхода — когда уже отвязались, уже пошли, город еще виден, но связь с ним постепенно ослабевает, и начинается чистое движение. Это всегда немного походило на старт матча: пока стоишь на месте — одно состояние, как только двинулся — совсем другое. И уже не объяснишь, зачем тебе это так нравится. Просто твое.

— Доброе утро, путешественник, — сказала Оля, выходя к нему с кружкой чая.

— Утро доброе, — согласился Дан. — Особенно если оно идет в сторону Сочи.

— И особенно если ты уже успел проснуться раньше всех.

— Это клевета. Я просто стратегически не спал слишком долго.

Оля посмотрела на него с той мягкой усмешкой, которая всегда появлялась, когда он начинал словесно выкручиваться.

— Ты вообще умеешь просто сидеть спокойно?

— Умею, — сказал Дан. — Минуты три. Иногда даже четыре. Но зачем?

Яхта шла небыстро, как и планировали. Спешить было некуда. Берег тянулся рядом, меняя очертания; море дышало ровно и широко; вдалеке периодически мелькали другие суда. Дан стоял, облокотившись на поручень, и всматривался в линию суши так внимательно, будто собирался сыграть с ней один на один.

Девушки постепенно тоже выбрались наверх. Кто с напитком, кто с фруктом, кто еще сонный, но уже красивый, что, с точки зрения Дана, было почти несправедливым преимуществом женской природы. Они устроились вокруг, и палуба моментально перестала быть просто частью яхты. Стала их пространством. Их маленьким плавучим миром.

Разговоры текли лениво, как и полагается хорошему морскому утру. Сначала обсуждали Керчь, рынок, вчерашний матч. Маша с преувеличенным пафосом пересказывала гол с лета, доказывая, что в этот момент пляж осознал свое историческое значение. Наташа заявила, что местным мальчишкам теперь придется делить жизнь на «до» и «после». Лена сказала, что Дану вредно давать мяч в любых условиях, потому что он мгновенно перестает быть приличным человеком и превращается в стихийное бедствие.

— Неправда, — возразил Дан. — Я очень приличное бедствие.

— Самое страшное, что ты прав, — заметила Несса.

Он довольно улыбнулся. Его вообще легко было сделать счастливым: море, движение, любимые рядом и право болтать ерунду с серьезным видом.

Часа через два показались дельфины. Сначала один плавник, потом второй, потом целая небольшая группа пошла параллельным курсом, словно решила проверить, кто это тут рассекает по их владениям с таким самоуверенным видом.

— Смотри! — первой воскликнула Маша.

И все разом придвинулись к борту.

Дельфины выныривали легко, играючи, будто сама вода помогала им. Они не просто плыли — они существовали в этом пространстве совершенно правильно, без усилия, без борьбы, как идеальные спортсмены своей стихии.

— Красавцы, — тихо сказал Дан.

— Завидуешь? — спросила Наташа.

— Конечно. У них идеальная техника перемещения.

— Ты везде видишь тренировочный процесс.

— А как иначе? Вот смотри. Пластика, координация, взрыв, чувство дистанции. Если бы они играли в футбол, нам всем пришлось бы менять профессию.

— И где бы ты поставил дельфина? — поддела Лена.

— Под нападающим. Видит поле, любит пространство, работает корпусом. Хотя, — Дан прищурился, — один такой справа тоже был бы хорош. Особенно если научить его подавать.

— Бедные дельфины, — сказала Оля. — Даже в море от тебя не спрячешься.

Они долго смотрели на животных, пока те не ушли чуть в сторону и не растворились в блеске волн. После этого день стал еще легче. В таких моментах не нужно было придумывать настроение — оно само возникало и мягко разливалось по всем.

Но у Дана была одна черта, которую девушки уже изучили: если вокруг слишком спокойно слишком долго, он непременно придумает себе занятие. Иногда полезное, иногда сомнительное, но почти всегда заразительное.

К полудню он некоторое время задумчиво изучал берег, потом повернулся к капитану.

— Игорь Сергеевич, а если сделать небольшую остановку в Анапе?

Капитан даже не сразу ответил. Сначала посмотрел на него тем взглядом, которым опытные люди смотрят на талантливую молодежь, от которой ожидают чего угодно.

— Зачем? — спросил он.

— Гулять, купаться, смотреть. Исторически развиваться.

— Опять?

— А что вы так вздыхаете, будто я прошу развернуться на Норвегию?

Капитан перевел взгляд на девушек. Те уже, конечно, все поняли и выглядели подозрительно согласными.

— Вы тоже за? — спросил он.

— Очень, — сказала Оля.

— Безоговорочно, — добавила Маша.

— Как видите, демократия победила, — развел руками Дан. — Я всего лишь скромный выразитель народной воли.

— Скромный он, — буркнул моторист себе под нос, но с улыбкой.

Остановка была вполне возможна, и вскоре яхта уже подходила ближе к Анапе. Дан стоял на носу с выражением человека, который снова выиграл небольшой, но приятный внутренний спор с миром.

— Ты вообще не умеешь просто проехать мимо, да? — спросила Лена.

— Конечно умею. Но это скучно.

— А тебе все время должно быть не скучно?

— Я стараюсь жить ответственно. Вдруг потом времени не хватит на ерунду. Значит, ерунду надо успевать вовремя.

— Какая тонкая философия безделья.

— Это не безделье. Это исследование побережья.

Анапа оказалась совсем другой, чем Керчь. Более курортной, более мягкой, светлой, открытой. Здесь море выглядело по-другому, воздух был другой, и сама прогулка сразу задала иной ритм — не древний и каменный, а песчаный, легкий, летний.

Они сошли на берег, пошли по набережной, заглядывали по сторонам, ловили взгляды прохожих, которые, конечно, опять начинали узнавать Дана. Он уже относился к этому спокойно. Не задирал нос, но и не делал вид, будто удивлен. Узнали — значит, узнали. Главное, чтобы без глупостей.

В городе было много света. Белые стены, яркие вывески, тень от деревьев, ароматы кухни и моря, голоса отдыхающих, смех детей. Дан шел посередине своей компании и временами ловил себя на мысли, что со стороны это, наверное, выглядит как очень смелая мечта какого-нибудь подростка. Яхта, юг, дорога в Европу, карьера впереди и пять красавиц рядом. Он бы сам в пятнадцать лет сказал, что это слишком жирно, в любом из миров — слишком жирно. А теперь шел и думал, что жизнь иногда не просто щедрая — она еще и с фантазией.

В одном кафе они остановились на обед. Здесь было проще, курортнее, шумнее. Подавали быстро, говорили еще быстрее. Дан немедленно подружился с официантом, потому что тот, узнав его, не стал восторгаться, а первым делом спросил:

— А вы правда столько бегаете, сколько по телевизору кажется?

— Больше, — ответил Дан.

— Тогда вам двойную порцию.

— Вот это человек понимает спорт.

Девушки рассмеялись, а официант засиял так, будто сам только что отдал голевую передачу.

Обед вышел вкусным, легким и по-летнему правильным. После него идти на пляж было почти делом чести. И они пошли.

Анапский песок оказался действительно хорош — светлый, мягкий, широкий берег тянулся далеко, море возле кромки было совсем неглубоким, теплым и ласковым. Купаться здесь было удовольствием и маленьким возвращением в детство одновременно.

— Здесь даже море вежливое, — сказал Дан, заходя в воду. — Не бросается на человека сразу с глубиной.

— Это ты просто привык к драме, — сказала Наташа.

— Я? Никогда. Я человек мира и плавного входа.

— Особенно в неприятности, — добавила Маша.

Он обернулся.

— Почему в неприятности? Я обычно вхожу в красоту.

— А потом она почему-то превращается в приключение, — сказала Лена.

— Потому что приключения тоже хотят быть рядом со мной.

Спорить с этой логикой было бессмысленно.

Они купались, лежали на песке, разговаривали, перебрасывались шутками. Дан то нырял, то возвращался, то садился рядом с Олей, то вытягивался на песке возле Лены, то спорил с Машей о том, кто больше любит море, хотя сам же утверждал, что любит все, что дает движение. Несса в какой-то момент легла рядом с ним на полотенце, прикрыла глаза ладонью от солнца и тихо сказала:

— Мне кажется, это какой-то сон.

— Хороший?

— Очень.

— Тогда не просыпайся. Мы еще не доплыли.

Она повернула к нему голову и улыбнулась. Эта улыбка была тихой, почти робкой, но в ней было столько доверия, что Дан на секунду стал серьезным. Он осторожно коснулся ее руки, провел большим пальцем по запястью и ничего не сказал. Иногда слова только мешают.

Они провели на пляже несколько часов, пока день не начал склоняться к вечеру. Возвращались к яхте расслабленные, разогретые солнцем и морем, с песком в сумках, на полотенцах и, кажется, вообще везде, где песок теоретически мог оказаться. Дан посмотрел на это философски.

— Отлично, — сказал он. — Теперь наша яхта официально принимает на борт часть анапского побережья.

— Это ты виноват, — сказала Маша. — Ты нас сюда затащил.

— И не жалею.

— Мы тоже, — тихо сказала Оля.

Это прозвучало просто, но очень точно. Не жалеют. Ни о дороге, ни о нем, ни о том, как странно и сложно устроена их жизнь. Для Дана такие признания значили больше длинных речей.

Когда яхта снова вышла в море и взяла курс дальше, солнце еще держалось высоко, а день будто отказывался заканчиваться. Дан некоторое время сидел молча, потом вдруг оживился.

— Так, — сказал он. — На Каспии ловили. На Волге ловили. На Дону ловили. В Азове ловили. А мы что, Черное море обидеть решили?

— Только не говори, что снова рыбалка, — простонала Лена, уже смеясь.

— Именно это и говорю. Нельзя же нарушать географическую последовательность.

— Тебе нужен повод или процесс? — спросила Наташа.

— Мне нужен результат. И моральное превосходство.

— Над рыбой?

— В том числе.

Экипаж уже привык к его внезапным инициативам, так что необходимые снасти нашлись быстро. Рыбалка на ходу превратилась в еще один летний аттракцион. Девушки расположились удобно, кто-то серьезно следил за леской, кто-то больше комментировал, чем ловил, кто-то просто наслаждался происходящим.

И неожиданно главным добытчиком стала Оля.

Сначала она вытащила одну рыбу. Потом вторую. Потом еще. Дан пытался держаться с достоинством, но после очередного улова сел рядом с ней и посмотрел с выражением человека, столкнувшегося с крайне сомнительной справедливостью мироздания.

— Вот это уже подозрительно, — сказал он.

— Что именно? — невинно спросила Оля.

— Статистическое превосходство одной прекрасной особы над всем остальным судном.

— Завидуешь?

— Конечно. Но я, как человек благородный, перевожу зависть в научный интерес.

— И какова твоя теория? — улыбнулась она.

Дан оглядел ее с подчеркнутой серьезностью, потом развел руками.

— Я знаю, почему у тебя такой урожай.

Все сразу повернулись к нему. Они уже ждали очередную глупость. И были правы.

— Тут рыбки маньяки, — заявил он. — Они сами выпрыгивают полюбоваться на одну пловчиху.

И выразительно повел рукой, обозначая те самые формы, на которые уже и так все посмотрели. Оля рассмеялась — звонко, легко, без тени смущения.

— А тебе не нравится? — спросила она.

Дан даже возмутился.

— Я что, дурак — отказываться от такого сокровища? — сказал он, а потом немедленно добавил, словно исправляясь по ходу собственной мысли: — И такого.

Он кивнул на Лену.

— И такого, — перевел руку на Наташу.

— И такого, — на Машу.

— И такого, — на Нессу.

Все уже смеялись, но он, войдя во вкус, сделал еще пол-оборота, посмотрел на Олю снова и торжественно завершил:

— И такого.

— Ты жульничаешь, — сказала Маша. — Одну из нас ты назвал дважды.

— Я не жульничаю. Я расставляю акценты.

— Очень дипломатично, — заметила Лена.

— Я вообще тонкий человек.

— Как якорная цепь, — подсказала Наташа.

Но довольны были все. Оля — особенно. Она чуть толкнула его плечом и снова взялась за снасть, а Дан смотрел на нее с тем видом, с каким победитель смотрит на свой главный приз. Не потому, что он кем-то владеет. А потому, что рядом — свое. Любимое. Выбранное. Настоящее.

Рыбалка получилась веселой, шумной и, как всегда, больше про компанию, чем про рыбу. Но улов был, смех был, море было, а значит, день снова удался без всяких оговорок.

К вечеру воздух стал мягче. Побережье постепенно менялось, и в нем уже чувствовалась близость Сочи. Не в конкретных зданиях или ориентирах даже, а в общем настроении пространства. Как будто берег начинал заранее приводить себя в порядок перед встречей.

Дан некоторое время смотрел вперед, потом вдруг исчез вниз и вернулся с мячом.

— Только не говори… — начала Лена.

— Именно это и скажу, — ответил он. — Мне надо двадцать минут.

— Тебе всегда надо двадцать минут, — заметила Маша.

— Потому что я человек системы.

Он поднялся на верхнюю палубу, туда, где было открытое пространство и можно было не мешать никому, кроме, возможно, законов равновесия. Солнце уже снижалось, яхта шла ровно, ветер был терпимый. И Дан начал работать с мячом.

Сначала просто набивал — мягко, на разных высотах, то правой, то левой, то бедром, то грудью, почти не двигаясь с места. Потом усложнил. Развороты, перевод через спину, прием на подъем, резкая остановка мяча, снова серия касаний. Он делал это не на публику, хотя публика, конечно, у него была. Просто иначе не мог. Тело требовало движения, мяч требовал разговора, а Дан привык отвечать.

Снизу на него смотрели пять девушек — каждая по-своему. Оля спокойно и тепло, как смотрят на человека, которого давно знаешь и все равно не перестаешь любоваться. Лена — с живым азартом, будто даже сейчас видела не только красоту, но и качество работы. Наташа — с этой своей ехидной нежностью, в которой всегда было чуть-чуть вызова и очень много любви. Маша — откровенно сияя, потому что для нее любое проявление таланта было почти музыкой. Несса — тихо, чуть затаив дыхание, как если бы боялась спугнуть момент.

А сверху, на крыше дорогой морской яхты, на фоне вечернего моря и приближающегося южного города, стоял странный парень восемнадцати лет и стучал мячом так, словно никакой другой нормальной формы счастья в природе не существовало.

Иногда мяч взлетал выше, и Дан ловил его подъемом без суеты, будто между ними давно был заключен личный договор. Иногда он смещался на шаг, компенсируя качку. Иногда улыбался сам себе — не самодовольно, а с тем удовольствием мастера, который просто любит свое дело.

— Сумасшедший, — тихо сказала Лена.

— Да, — ответила Оля. — Наш.

Это слово повисло в воздухе удивительно правильно.

Яхта шла к Сочи. Вечер ложился на воду длинным золотым светом. Берег был уже близко. А Дан все работал с мячом — еще минуту, еще две, еще несколько серий касаний — пока не остановился сам, не поймал мяч руками и не посмотрел вперед.

Там ждал новый город. Новый матч. Новый кусок пути.

Он спустился вниз, а девушки все еще смотрели на него и улыбались. И дело было уже не в футболе, не в южном свете, не в красивой картинке. Просто иногда человек настолько на своем месте, что это видно всем. Даже с расстояния. Даже без слов.

А Сочи между тем становился ближе. И вместе с ним — все, ради чего этот путь вообще был начат.

С каждым шагом, с каждым метром, с каждой минутой — Франция становилась всё ближе этой невозможной компании, похоже тащащей за собой здоровенный кусок счастья. обычного, простого, такого земного и такого желанного для всех…Счастья.

О нем просто часто забывают, не замечают, разменивают — но не они.

А над морем разносилось и Дан довольно улыбался:

* * *

Губы тают на губах

Руки ищут руки

И тела сплелись впотьмах

Не хотят разлуки

Рыжий локон пал на плечи

Прикрывая грудь

На столе погасли свечи

Оттеняя суть

И глаза глядят в глаза

Ждут, надеются и верят

Изумрудная слеза

Чувства так горят

И сжигают нас дотла

Чтобы после возродиться

Ты хорошая, смогла

Этого добиться

Смог и я, и вот мы вместе

Здесь, сейчас и будет все

На двоих нам лет не двести

И оно то хорошо

Чувства вот, сейчас взорвутся

И снесут преграды

И эмоции прорвутся

Мы тому то рады

Вот и все, все взорвалось

Мир рассыпался в осколки

Нас тут нет, вот счастье тут прошлось

Ну а мы…мы выплываем потихоньку

Вот, мы тут, опять и вместе

Привкус крови на губах

Я обнял тебя…мы вместе

Мы забудем о делах

И рука в руке лежит

Рыжий локон лег на плечи

Город спит и ты поспи

Так сбываются мечты.