Назаров сунул мне в руки тонкую картонную папку, которую я уже видел во время подготовки к операции.

— На, Соколов. Вся информация по Ратцелю. Та самая, что наши раздобыли. Изучи внимательно. Мне надо отойти минут на двадцать. К товарищу генерал-майору забежать, доложить окончательный порядок допроса. Потом приду за вами.

Майор развернулся и вышел. Дверь за ним прикрылась с тихим щелчком.

Мы с Мишкой остались одни.

Карась молча плюхнулся на стул возле окна, вытянул ноги. В его пальцах моментально забегала монета. Капитан, как и говорил, занялся глубинным осмыслением полученной информации. Не знаю, насколько его хватит, но думаю, очень скоро Мишка все-таки задаст кучу вопросов. Я бы задал.

Узнать в 1944 году, что твой напарник явился из будущего и захватил чье-то тело — это реально полный трындец для человека, который родился сразу после революции, видел гражданскую и весь тот бедлам, который чуть не разорвал страну на куски. А если учесть биографию Карася, то трындец дважды.

Но тут кроется одна очень важная деталь. Мишка — бывший вор, звезда криминального мира, а эти товарищи идейностью партии не прониклись. Они верят и в бога, и в черта, если это по понятиям. Будь на месте Карасева тот же Котов, очень сомневаюсь, что после моих признаний мы бы вот так запросто сидели в оперативной комнате и готовились к допросу предателя.

Я сел за стол, положил перед собой папку, но открывать не спешил. У нас ровно двадцать минут. Максимум двадцать пять. Мне этого времени должно хватить. Потому что сейчас, вместо того, чтобы изучать Ратцеля, я собираюсь подбить Карася на кое-что очень опасное и противоречащее его видению мира.

— Миша.

— Что?

— Разговор есть.

Он оторвался от монеты, посмотрел на меня. Взгляд у капитана был усталый, но острый.

— Только по-быстрому, старлей. Я по горло сыт откровениями, которых для одной ночи оказалось многовато. Еще с ними не разобрался. Башка пухнет.

— По-быстрому не выйдет, — усмехнулся я, — Но постараюсь коротко.

Помолчал немного, собираясь с мыслями.

— Миша, слушай. Мы сейчас пойдем допрашивать Ратцеля. Я его расколю, это однозначно. За час, максимум полтора. Соответственно, вся информация у нас будет. Где чертежи, кто еще на нашей территории вовлечен в создание приблуды, а главное — понимают ли немцы, что за штуковину они готовятся собрать и запустить. Думаю, насчет перемещения в пространстве и времени они не в курсе. Борисов никогда не дал бы им в руки такой козырь.

— Начет того, что расколешь, я не сомневаюсь, — хмыкнул Карась. — Дальше что?

— Дальше Ратцель должен умереть.

Мишка замер. Взгляд у него моментально стал напряженным. Похоже, такой откровенности он точно не ожидал. Ну, как говорится, хотели — получите. Теперь только правда и ничего кроме правды.

— Повтори, — тихо произнес Карасев.

— Ратцель должен сдохнуть, Миша. Сегодня ночью. На допросе. Только ты давай, не ори пока. Выслушай мои доводы. Буду говорить коротко, того и гляди вернется Назаров.

Карась поерзал на стуле, вытащил пачку папирос. Посмотрел на них, будто видит впервые, вытащил одну и закурил.

— Слушай, Соколов, или как там тебя…— Капитан глубоко затянулся, выпустил дым в потолок, — Я уже начинаю тосковать по тем временам, когда ты врал и выкручивался. Ладно, говори. Послушаю.

— Излагаю, — кивнул я, — «Колокол» это ведь не оружие на самом деле. Не пушка, не бомба, ни хрена. Это гораздо хуже и опаснее. Приблуда шизика пробивает время. Она отправила меня в прошлое, как и Крестовского. Но…конкретно сейчас, здесь, в 1944 году, никто не знает о возможностях механизма. И собрать его никто не может. Кроме Ратцеля. Даже если чертежи в Германии, у Каммлера, очень сомневаюсь, что они быстро заменят нашего Гостя. Найти нового ученого, дать ему возможность вникнуть в проект — это время. А время дает нам возможность добраться до Берлина и увести схемы у фрицев.

— Эвона как ты размахнулся…— Хмыкнул Карась. — Почему уверен, что Ратцель единственный, кто разбирается в «Колоколе»?

— Были бы другие, сюда приехали бы они. Немцы не стали бы рисковать жизнью создателя проекта.

— Черт… — Мишка пожевал губами, снова затянулся, — Согласен. Продолжай.

— Если Ратцель умрет, проект встанет надолго.

— Вот и хорошо, — Карась подскочил на месте, подался вперед. Взгляд его загорелся азартом, — Я тут знаешь, что подумал, старлей. Ратцель, он же ученый в первую очередь. А эти умники всегда с башкой не дружат. Для них главное — наука. Третий Рейх или Советский Союз — им без разницы. Так может договориться с Ратцелем? А? Пусть он «Колокол» для нас соберет.

Вот оно. Я ждал, что Карасев непременно до такого варианта додумается. Вполне предсказуемо.

— Хреновая идея, Миша.

— Обоснуй.

Я снова замолчал не пару секунд. Пытался сообразить, как лучше донести товарищу правду, но так, чтобы он не удумал из лучших побуждений менять историю. Например, спасти Сталина или заменить его на посту генерального. Смотря что Карась сочтет благом.

— Хорошо. Обосную, — начал издалека. Сам мысленно молился, лишь бы Назаров не явился раньше времени. — Что такое «Колокол», еще раз. Машина, которая перебрасывает человека в чужое время. Скажем, Крестовский из моего две тысячи двадцать пятого прыгнул в сорок третий. В тело Воронова, потому что Воронов подходил по параметрам. Понимаешь, о чем я? Он выбрал живое тело здесь и вселился в него. Из будущего пришел в прошлое и хотел переписать историю. Как ты пишешь черновик и переписываешь заново, если что-то не понравилось.

— Понимаю. Не дурак, — кивнул капитан.

— А теперь представь: наши получили «Колокол». Только это будем не мы с тобой, а те, кто наверху. Абакумов, Берия, сам Иосиф Виссарионович, кто угодно. Они сначала не поймут, что это. Разберутся за год-два. Потом решат: а давайте отправим кого-то в тысяча девятьсот семнадцатый. В момент, когда Ленин прячется на Финском заливе. Чтобы «предупредить» его о чем-нибудь. О троцкистах, о заговорах, о том, кому доверять, а кому нет. Или в тысяча девятьсот тридцать четвертый. Спасти Кирова. Или в двадцать девятый. Отменить коллективизацию, потому что «слишком жестко». Или, наоборот, «дожать пожестче».

Мишка молчал. Смотрел мне в глаза.

— Понимаешь, Миша? Кто-то из будущего с полной картой того, что было, начинает переписывать прошлое. Каждый раз меняется чуть-чуть. Что-то другое случается вместо того, что было. Через пять переделок наша с тобой страна перестает быть страной, которую мы знаем. Ни девятого мая не будет, ни Победы, ни знамени над Рейхстагом. А война, Миша, будет. Вот этого точно не изменить. Потому что она не в один день началась и не с одного человека. И вот представь, война грянет, а наша страна совсем не такая. Возьми тридцать седьмой. Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк. Маршал Советского Союза, замнаркома обороны, половина командования Красной армии. Военно-фашистский заговор. От ареста до расстрела — недели. Любой, кто дорвётся до «Колокола», туда полезет первым делом. Спасти командный состав перед войной — святое же дело, чего проще. А дальше? В сорок первом армией командуют другие люди. Другие приказы, другие отходы, другие котлы. Может, лучше выйдет. А может, немцы в октябре войдут в Москву, и мы с тобой в этой комнате хрен окажемся.

Карась моргнул несколько раз, почесал указательным пальцем правую бровь. Но пока молчал.

— Ежова помнишь? — спросил я.

— Ну.

— Куда он делся?

Мишка покосился на дверь, помолчал. Потом осторожно ответил:

— Сняли. Портреты убрали, имя его отовсюду вычеркнули.

— Ага. А знаешь, что с ним было на самом деле? Четвёртое февраля сорокового. Сухановская тюрьма. Приговор накануне, расстрел утром.

Капитан тихонько крякнул, его явно впечатлила моя осведомленность.

— Или сорок первый, — продолжил я. — Павлов, командующий Западным фронтом. Расстрелян в июле, вместе с начальником штаба и начальником связи. За катастрофу первых недель. И до сих пор никто толком не разберёт, где там его вина, а где мужика просто сделали крайним. Вот ещё одна дверь, куда обязательно полезут поправлять.

— Ты потише, старлей, — перебил Карась, оглянувшись на дверь. — Мы с тобой так-то не в ресторане за рюмкой водки сидим. В Управлении контрразведки. Кто услышит такие разговоры, проблем потом не оберешься.

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь. — Он поднялся, дошёл до двери, приоткрыл, выглянул в коридор. Затем тихонько закрыл, вернулся и сел обратно. — Говори. Только орать не надо на всю ивановскую.

— Я не про то, что было правильно, а что нет. Мы не судьи, Миша. Я про другое. Каждая такая точка — дверь. И в неё обязательно захотят войти. Спасти Кирова. Спасти маршала. Но после каждого такого «входа» дальше пойдёт не так, как должно быть. А ты сейчас сидишь тут, с монетой своей, и ты есть только потому, что всё случилось ровно так, как случилось. Поправят, к примеру, семнадцатый — и все, не будет никакого Мишки Карасева. Ни Ростова, ни малин, ни СМЕРШа. Родится кто-то другой. Или никто.

Я пристально посмотрел капитану в глаза. Он, надо сказать, слушал очень внимательно. Не просто открыв рот, как сказочника, а вникая в суть моих слов. И пожалуй, именно сейчас он реально начал верить. Потому что я говорил не про фантастические прыжки из будущего в прошлое, а факты. Те факты, которые любой Мишкин современник знать никак не может.

— Так вот, капитан, в чем суть. К примеру, победить Гитлера мог только Сталин…черт…может только Сталин. По привычке говорю в прошедшем времени. Это я, пожалуй, знаю точно. То есть любое вмешательство может сильно все поменять не в лучшую сторону. Хотя действовать наши руководители будут из самых чистых побуждений. Ну…наверное из чистых, а там — черт его знает. И представь, нынешнего Союза нет. А есть что-то другое. Более правильное, более доброе и хорошее. Гитлер нападет, а мы — миль пардон, давайте мириться. Или вообще Союза не будет. Ничего не будет — ты и я никогда не родимся. И миллиарды других тоже. Понимаешь, о чем я? Сумбурно говорю.

— Так это если по-серьезному, — тихо сказал Карась. — А если разок, совсем чуть-чуть подправить?

— Не бывает разок, Миша. Люди на такое подсаживаются как на опиум. Один раз попробовали — потом не остановишь. И самое главное — как использовать «Колокол» будут решать не простые работяги, не мы с тобой, а партийные шишки. Люди, которые уже сейчас грызут друг другу глотки в кабинетах. Я тебе на досуге расскажу, что в реальности происходит и будет происходит, ты просто охренеешь. Но вмешиваться в это, Миша, нельзя.

Карась стряхнул пепел, отвернулся к окну. Посмотрел в темноту двора. Молчал секунд десять.

— Значит, Ратцель… — произнес он наконец задумчиво

— Ратцель.

— А потом, так понимаю, Борисов.

— И он тоже, — согласился я. — Но с ним сложнее, разберусь по ходу. Сейчас — фриц в приоритете.

— Хорошо. Пускай так. Но… на допросе. Почему? — Мишка снова повернулся ко мне. — Ты же…ну… говоришь там, в будущем убийц ловил…У которых с башкой беда. Хороший легавый не только умеет преступление раскрыть, он знает, как его совершить. Дождись, пока в камеру уведут, тихонько посреди ночи заглянешь. Можно как самоубийство оформить.

— Нельзя, — качнул я отрицательно головой, — Спросят, кто заходил в камеру после допроса. Дежурный скажет: Соколов заходил. Три минуты был. Всё, я подозреваемый, а потом сразу виноватый. Сам знаешь, как быстро такие дела решаются. Умирать мне не страшно, Миша. Уже умирал. Не хотелось бы, конечно, прикипел я к этому времени, но страха все равно нет. А вот чертежи так и останутся у немцев. Если сдохну, кто их оттуда достанет?

— Ладно, согласен… — Карась нервно дернул щекой, — А на допросе как? Там же трое свидетелей. Я, майор Назаров и стенографист.

— Вот именно. Трое свидетелей и Ратцель сдохнет на глазах у всех.

Мишка снова затянулся, помолчал. Потом задал самый важный вопрос

— Соколов, ты ведь конкретно от меня чего-то хочешь. Так?

— Хочу. Ампулу. Ту, которую ты в бухте у Ратцеля вытащил из подкладки.

Карась вытаращился на меня так будто впервые видит. И он реально вытаращился. У капитана от моей наглости аж дар речи пропал.

— Ты чего, старлей, совсем звезданулся?

— Звезданулся? — я пожал плечами, — Может и так. Поверь, ты бы на моем месте тоже не сильно адекватным был. Тут ведь что важно, Миша… Цель важна. Моя — сохранить все как есть. Готов заплатить за это любую цену.

Карась поднялся. Дошёл до окна, обратно. Встал напротив, опёрся кулаками о стол.

— Ты меня послушай сначала. Час назад выяснилось, что рядом со мной девять месяцев ходил не Лёшка Соколов. Кто ходил — до сих пор в голове не укладывается. А теперь этот кто-то просит у меня яд. Чтобы убить единственного человека, который знает, где лежат бумаги. И знаешь, что мне мешает пойти сейчас к Назарову? Ничего, старлей. Ни хрена мне не мешает.

Возразить было нечем, и спорить я не стал.

— Проверить меня ты не можешь, Миша. Только решить.

— Утешил. — Он снова отошёл к окну. — Ладно. Допустим, я дурак и отдал. Ты его на допросе убьешь. При майоре Назарове, при стенографисте. Первый вопрос, который зададут: откуда яд?

— Второй, — поправил я Карасева, — Первым спросят, от чего умер.

— Не умничай.

— А это важно. Смерть в камере — загадка. Копать начнут и будут копать, пока не докопаются. А смерть при допросе, на глазах у начальника отдела, под протокол… — я пожал плечами. — Агент раскусил ампулу. Дежурная строчка в рапорте, такое было и будет. Чем больше народу это увидит, тем меньше останется вопросов. Свидетели тут работают на нас.

Мишка молчал. Потом кивнул. Довод он оценил, это читалось по лицу.

— А стекло? — спросил вдруг.

— Что стекло?

— Ампула. Раскусил — значит, во рту осколки, губы порезаны, кровь. Фельдшер полезет смотреть и не найдёт ни черта. Дальше что?

Я завис на мгновение. Карась нащупал то место, где вся конструкция трещала.

— Не знаю, — сказал честно.

— Не знаешь⁈

— Нет. Решать буду по обстановке. Может, успею раздавить пустую ампулу и подложить осколки. Может, не успею.

Карасев выругался. Длинно, с чувством, с оборотами, которых я от него ещё не слышал. А слышал я от Карасева многое.

— Твою же мать, Соколов. Ты меня подписываешь на дело, в котором дыра на дыре.

Мишка молча смотрел мне в глаза и думал. Напряженно думал. Я буквально видел, как крутятся шестеренки в его голове. Он прикидывал одно к другому и для себя пытался сообразить, какой путь выбрать. Мне оставалось только надеяться, что он реально понял все, о чем говорил ему последние десять минут.

— Ну… — протянул он наконец, — То, что я эту ампулу вытащил, кто-то из оперов может видел, а кто-то нет. Да и потом, она, конечно, могла выпасть во время стычки с Борисовым, когда нам засаду устроили…

— Ты можешь сказать, что отдал ее мне. Там, в Бухте. А потерял ее уже я.

— Ты понимаешь, что за это тоже по головке не погладят? — хмуро поинтересовался Карасев. — Если причину смерти определят, как проглоченный яд, будут вопросы. А они определят, ты сам это понимаешь.

— Понимаю. Но тут есть хоть какая-то возможность маневров. Первую ампулу потерял, вторую недоглядели. Осталась спрятанная у Ратцеля, например. А приберег он ее, потому что рассчитывал договориться. Просто допрос пошел не в ту сторону, на какую фриц надеялся. Потому раскусил ее в самом конце.

— Версия слабенькая, — хмыкнул Карась.

— Слабенькая, но на правду похожая.

— Ага. Только нас один черт обоих тряхнут. Даже если опера не видели как я ампулу достал. Выходит, плохо обыскали.

— Да. Но Ратцеля не только мы обыскивали, Миша. Перед тем, как отвести его в камеру, конвойные тоже проверяли, дежурный опись делал.

— Сука…

Карась снова замолчал. Несколько секунд думал, потом заговорил.

— Ты вот сказал про Победу — год еще подождать. Я запомнил, старлей. Я ее видеть хочу. Понимаешь? Так, чтобы дожить до нее по-настоящему. Фрицев наказать за все, что они с нами сделали. И вот эта твоя железяка, «Колокол», у нас ее отобрать может, если немцы соберут. А если наши соберут — тоже, выходит, хреновина какая-то получается. Кто-то из начальников решит поиграться в бога, и всё пойдет наперекосяк. Так?

— Так, Миша. Именно так.

Он еще мгновение думал, потому сунул руку в карман, вытащил ампулу. Подошел к столу и двумя пальцами положил на столешницу.

— На. Держи, старлей.

Я забрал флакон, внимательно посмотрел на него. Ночью, в бухте, жидкость показалась мне темной, сейчас же, при свете, было видно, что она прозрачная. Отлично.

Спрятал себе в бушлат. В форму мы еще не переодевались, оно и к лучшему. В гражданке будет проще провернуть фокус, который я задумал.

— Спасибо, Миша.

— Ты только слово мне дай, старлей. Используешь яд в том случае, если Ратцель полный расклад выложит. Прежде, чем он умрет, надо понимать, что мы наверняка уничтожим и «Колокол», и схемы. И еще… Если все пойдёт наперекосяк и тебя возьмут за жабры, этого разговора не было. Ампулу ты подобрал сам, у машины, там, где я её потерял. Никто никому ничего не отдавал. Если будем разные версии говорить, нас сразу на этом поймают.

Я хотел было ответить, что на все согласен, но капитан поднял руку.

— Не ради моей шкуры, старлей. Просто если нас возьмут обоих, до тех чертежей никто уже не доберётся. Кто-то должен остаться жив и на свободе. Понял меня?

— Понял, Миша, — ответил я с чистой совестью. — Сначала информация, потом только яд. И в самом поганом случае все возьму на себя.

— Погоди. — Мишка прищурился. — Ты мне вот что скажи. Как Ратцеля травить собрался? В рот ему эту дрянь точно залить не получится.

— А вот этого, товарищ капитан, тебе знать не надо. Не потому что не доверяю, просто так реально лучше.

Карасев несколько секунд смотрел на меня молча. Потом хмыкнул, отвернулся.

— Ну да. Меньше знаю — крепче сплю. Слыхал такое, старлей. Обычно когда так говорят, потом непременно что-нибудь всплывает. А с Борисовым как? — Капитан снова глянул мне в лицо, — Ампула у нас одна. К тому же подполковника сам Ивашутин будет допрашивать.

— С Борисовым думать надо. Пока не знаю.

— Ясно.

Карась вернулся на место, снова уселся на стул.

— Твою мать, Соколов… на какую аферу я из-за тебя подписался…Ты давай, читай. Того и гляди Серей Ильич вернется.

Я молча кивнул и раскрыл папку. Первый лист — фотография. Худощавое, вытянутое лицо, узкие губы, светлые волосы зачесаны на пробор, шрам над правой бровью. Это мы уже видели. Дальше — отпечатанные строки биографии: год рождения, место рождения Данциг, ученая степень, партийный номер, служба в Аненербе с одна тысяча девятьсот тридцать восьмого.

Вся эта информация уже не имела значения. Для себя, в голове я выстроил схему допроса и все, что потом последует.