«Эмка» подпрыгивала на выбоинах разбитой грунтовки, двигалась от Одессы к морю. Времени до встречи Гостя оставалось три часа и весь наш оперативный отряд выдвинулся к точке сбора.

За рулём сидел молодой сержант с мрачным лицом. Молчаливый, как рыба. Мишка устроился рядом с водилой. Курил и время от времени через плечо бросал в мою сторону косые взгляды.

Где-то впереди, на приличном расстоянии, катила «полуторка» Сидорчука. Он выехал чуть раньше нас. Чтобы мы не пёрли по улицам Одессы колонной, привлекая внимание. В кузове — девять оперативников первого отдела, несколько бойцов из особого батальона и Светлов.

Назаров тоже покинул Управление заранее, во второй «эмке». Учитывая, насколько серьезная операция предстоит, Сергей Ильич решил принять личное участие. Не в самой встрече, конечно. Это уже не входит в круг его задач. Майор планировал осуществлять контроль из временного «полевого пункта», организованного неподалеку от бухты.

— Соколов, — Карась снова обернулся, посмотрел на меня внимательно. Мишка явно начал напрягаться из-за моей хмурой физиономии. — Ты чего? Как от начальства вернулся, сидишь будто пыльным мешком пристукнутый.

— Думаю, — коротко ответил я.

— О чём?

— Обо всём.

Карась усмехнулся, хмыкнул и отвернулся к окну.

Вообще, если что, ни капли капитану не соврал. Реально думал. Вспоминал встречу с Ивашутиным. Потому что она, эта встреча, вышла совсем не такой, как я ожидал. Вернее, по общему настрою как раз такой. Финал сильно удивил.

Пётр Иванович ждал меня к назначенному времени. Сидел за столом и внимательно изучал раскрытую папку с листами, заполненными машинописным текстом. Я сразу понял, что перед ним — мое личное дело.

— Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Соколов по вашему приказанию…

— Присаживайтесь, старший лейтенант Соколов, — перебил меня начальник контрразведки Украинского фронта.

Я прошёл вперёд, опустился на стул, который стоял в двух шагах от стола. Ивашутин закрыл папку, отодвинул её к краю. Сложил пальцы в замок.

— Соколов. Разговор личного свойства. Согласны?

Можно подумать, у меня есть выбор.

— Так точно, — ответил бодро, без малейшей запинки.

— Тогда давайте без чинов. Побеседуем, так сказать, по душам.

Ивашутин высказался и замолчал. Повисла пауза. Пётр Иванович внимательно изучал мою физиономию. Рассматривал, как ветеринар рассматривает лошадь на предмет одному ему известного изъяна.

— Я к вам приглядываюсь с того дня, как ваша группа перекочевала под моё Управление, — начал он наконец. — За это время у меня накопились вопросы. Пришло время их задать. Но для начала, давайте коротко пробежимся по некоторым фактам.

Ивашутин загнул большой палец.

— Июнь сорок третьего. В Ставку Центрального фронта прибывает лейтенант Соколов Алексей Иванович. Двадцать три года. Шифровальщик Особого отдела. По дороге попадает под бомбёжку, теряет попутчиков. Один из них — капитан Воронов, впоследствии оказавшийся предателем. Соколов является в Управление с тяжёлой контузией. Всё верно излагаю?

— Так точно.

Я старался выглядеть максимально уверенным и открытым. Хотя, чего уж скрывать, все происходящее не нравилось мне категорически.

— В первые сутки, не за неделю, за сутки… — генерал-майор сделал акцент на последнем слове, — расшифровывает перехват, над которым бились криптографы на Лубянке. Молчаливый, безынициативный, склонный к аналитической работе шифровальщик. По крайней мере, так написано в характеристике. Верно?

— Верно, товарищ генерал-майор.

Ивашутин загнул указательный палец.

— За девять месяцев вы участвуете в разоблачении трёх предателей высшего уровня. Капитан Воронов — застрелен подполковником Борисовым в госпитале, чтобы не заговорил. Майор Мельников — уничтожен при попытке скрыться. Вами же уничтожен. И, наконец, сам Борисов. Заместитель начальника контрразведки Центрального фронта. Человек с огромным опытом. Гражданская, Средняя Азия. Расколоть такого профессионала — задача для того, кто в разведке лет пятнадцать. Не для контуженного лейтенанта.

Загнулся третий палец.

— Спасение генерал-лейтенанта Казакова у моста. Срыв немецкого авиаудара по эшелону. Сеть Пророка. Не сосчитать. И везде вы, Соколов. Не Карасев, не Котов, не Назаров. Они тоже. Но мыслящей единицей всякий раз оказываетесь именно вы.

Ивашутин отпустил руку, посмотрел мне в глаза.

— А теперь Одесса. Гуревича вы сломали за один допрос. Матёрого агента Сигуранцы, которого готовили к серьёзной работе. Сдаётся мне, товарищ старший лейтенант, это выглядит немного настораживающе.

Пётр Иванович чуть подался вперёд.

— В июне сорок третьего санитары нашли вас в кустах. С профессионально перебинтованной головой. Кто-то наложил индивидуальный пакет, пока вы валялись без сознания. Много думал над данным фактом. По всему выходит, что перевязать мог только Воронов. Чтобы остался свидетель его гибели. Логично. Если глянуть поверхностно. Но если копнуть глубже… Воронов тратил время, когда ему надо было срочно уходить с места своей «гибели». Значит, вы были не просто свидетелем, а неимоверно важным свидетелем. Не для Ставки Центрального фронта. Нет. Тогда для кого? Кому должна была поступить информация о гибели капитана НКГБ?

Ивашутин снова завис, продолжая изучать меня внимательным взглядом. Эти его чёртовы паузы нервировали очень сильно. Он явно подходит издалека к теме, которая мне сильно не понравится.

— Вы, старлей, не тот, за кого себя выдаёте, — сказал Ивашутин после непродолжительного молчания. — И это ясно давно. Вопрос в другом — кто же вы на самом деле? Немецкий агент? Проверил, проанализировал, покрутил эту версию со всех сторон. Не тянет она на рабочую — слишком много делаете для победы. Но на всякий случай запросил кое-какую информацию по вам. Из Москвы.

Пётр Иванович не спеша потянулся к папке, вынул один-единственный лист. Развернул его ко мне. Очевидно, это было предложение прочесть бумажку.

Я опустил взгляд, пробежался глазами по документу.

Штампы. Дата — сегодняшняя. Гриф. И короткий текст:

«На запрос по личному делу старшего лейтенанта Соколова Алексея Ивановича сообщаем: с июня 1943 года числится в оперативном ведении. Дополнительные сведения не разглашаются. Судоплатов П. А.».

Вот тут я просто охренел. По-настоящему. Не знаю, каким чудом мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

Судоплатов? Реально? Тот самый?

Мысли взметались в голове, как психованные.

Легенду про Четвёртый отдел я слепил на коленке в июне сорок третьего. В сарае, под Курском, глядя в ствол Мишкиного ТТ. Прямо на месте придумал. Всё это время, если совсем уж честно, боялся, что Карась когда-нибудь начнёт копать глубже. Что задаст какой-нибудь вопрос, на который у меня не будет ответа. Что вылезет какая-нибудь несостыковка, и вся моя красивая сказка про Судоплатова треснет по швам.

А сейчас — вот, лежит на дубовом столе Ивашутина ответ из Москвы. С грифом. С печатью. С подписью Павла Анатольевича. И написано в этой бумажке чёрным по белому — «числится в оперативном ведении».

— Товарищ старший лейтенант… — позвал меня Ивашутин. — Всё в порядке?

Я спокойно оторвал взгляд от письма, посмотрел в глаза начальнику контрразведки Украинского фронта.

— Всё хорошо, товарищ генерал-майор. Ваши действия мне вполне понятны. Вы усомнились и запросили информацию.

— Вот и замечательно, — кивнул Ивашутин.

Он забрал лист бумаги, лежащий передо мной, спрятал его в папку.

— Теперь могу сказать честно и откровенно… — Петр Иванович усмехнулся, — Мне неважно, Соколов, по какой причине вы оказались сначала в Ставке Центрального фронта, а потом здесь, в Одессе. Я понимаю специфику того отдела, где вы на самом деле служите. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Но… Пока даёте результат, нужный конкретно мне — вопросов не имеется. Провалите сегодняшнюю операцию — никакой Судоплатов не спасёт. И еще… Узнаю, что копаете под моих людей в обход меня — Москва вам не поможет. Если вдруг есть то, что я, как начальник контрразведки Украинского фронта должен знать, будьте любезны, сообщите сначала мне. Ясно?

— Ясно, товарищ генерал-майор.

Ивашутин помолчал немного, глядя на меня с ожиданием. Видимо, рассчитывал, что я сразу кинусь вываливать добытые сведения.

Петр Иванович действительно сложил два и два. Он считает, что меня отправили ловить предателей среди своих же, среди высшего эшелона. Именно так он объяснил себе все заданные ранее вопросы — и про Мельникова, и про Воронова, и про Борисова. Фишка в том, что до сегодняшнего дня лично я считал это выдумкой. Моей же выдумкой. Легендой, которая оправдывала некоторые странности и несостыковки перед Карасевым и Котовым. А тут вдруг такой поворот.

— Ну что? — снова заговорил генерал-майор, — Нечего сказать?

— Никак нет, — ответил я.

— Ну что ж… — Ивашутин покачал головой и усмехнулся, — Приблизительно такого поведения от вас и ждал. Идите, Соколов. Свободны. Надеюсь, вы меня хорошо поняли.

На этом наша весьма странная беседа закончилась. Я покинул кабинет Ивашутина, вернулся к остальным. Старался не выдать свое состояние, потому как было оно, мягко говоря, максимально охреневшее.

Пару часов ушло на то, чтобы перекусить, привести себя в порядок и переодеться. На этот раз мы с Мишкой нарядились в диверсантов, которые должны встретить Гостя. Тут даже придумывать ничего не пришлось.

Тёмные штаны из грубого сукна. Тельняшки. Сверху — короткие бушлаты без знаков, снятые с румынских моряков в порту. Ботинки с высокими голенищами на твёрдой подошве, чтобы ноги не скользили.

Одежду выбирали из чисто практических соображений. Ратцель — штурмбаннфюрер СС. Он ждёт не одесских босяков, а рабочую агентурную группу. Такие люди обычно маскируются под местных: рыбаков, портовых сторожей, лодочников. Тех, кому на побережье быть привычно.

Блатной прикид, в котором мы шатались по Молдаванке, тут не годился категорически. Ратцель с первых же секунд почуял бы подставу и вся наша операция пошла бы по одному известному месту.

Оружие тоже пришлось поменять. ТТ оставили в сейфе. Советский ствол за поясом — это провал. Вместо табельных пистолетов взяли трофейные «Вальтеры». Финку Карась, как всегда, спрятал под брючину. Мне всучил узкий стилет с рукоятью, обтянутой шершавой кожей.

Когда предварительная подготовка была окончена, Назаров велел всем участникам операции ехать к нашему временному «полевому центру». Сергей Ильич счел разумным проводить финальную корректировку на месте, а не в кабинете. Собственно говоря, туда, к точке сбора мы и направлялись.

— Соколов, слышишь? Выгружаемся, — Мишкин голос выдернул меня из размышлений.

Я вскинул голову, посмотрел в окно. «Эмка» уже стояла возле покосившегося забора. Так задумался, что не заметил, как прибыли на место.

Открыл дверцу, выбрался наружу.

В качестве полевого штаба Назаров выбрал заброшенный дачный домик, соответствующего вида.

Забор осел набок, будто пьяный. Половины штакетин недоставало, оставшиеся криво торчали в разные стороны. За ними, в глубине заросшего вишенником участка, пряталась дача — одноэтажная, каменной кладки, с обвалившейся верандой.

По прямой от нашей точки сбора до старого лодочного сарая — километра полтора. Между дачей и морем — глухая балка, старый сад и полоса прошлогодней жухлой травы вдоль обрыва, местами пробитая молодой зеленью.

— Живее, старлей, — Карась сплюнул под ноги. — Ты сегодня какой-то…

— Задумчивый, знаю, — оборвал его. — Пошли.

Водила молча загнал «эмку» за развалины сарайчика, оставил ее возле «полуторки» Сидорчука. Тут же, чуть правее, стояла вторая легковушка. Все участники операции уже прибыли.

Мишка первым нырнул в дом. Я проследовал за ним.

Обстановка внутри оказалась максимально рабочая. Посреди комнаты стояли два придвинутых друг к другу стола, которые сверху накрывала подробная карта окрестностей со значками, написанными от руки. У окна, забитого листом кровельного железа, устроился старшина-связист. Возле его ног виднелся ящик с полевым аппаратом «УНА-Ф», провод уходил через отдушину во двор. Рядом — «13-Р» в брезентовом чехле. Дублирующая линия.

Вообще, кабельщики сделали практически невозможное, протянули полёвку за несколько часов. Правда, им знатно подфартило, что от маяка шла линия Наркомсвязи, к ней и подцепились.

Все оперативники столпились вокруг сдвинутых столов. Тут же замерли бойцы отдельного батальона. Похоже обсуждение шло полным ходом.

И только Светлов держался в стороне. Наверное, потому, что чувствовал себя неуютно при таком количестве опытных «волкодавов». Митя скромненько пристроился у окошка, косился оттуда на старших товарищей восторженным взглядом. Для лейтенанта это — первая серьезная операция. Он пока еще пребывает во власти романтических мечтаний, ему все видится как приключенческий фильм.

— Соколов, Карасев — подходите, — не отрываясь от карты, бросил Назаров. Он склонился над столом, опираясь о него кулаками. — До встречи Гостя осталось всего ничего. Инструктирую последний раз.

Мы с Мишкой пристроились в круг оперов, приготовились слушать.

— Значит так… Диспозиция, — майор ткнул карандашом в точку на карте, — Бухта. Сарай стоит боком к морю, вжат в скалу. Ступени к воде одни, обходы возможны с юга по расщелине и с севера через каменоломню. Отсекаем оба.

Карандаш пополз в сторону.

— Первая двойка — на противоположном мысу, вот здесь, — Назаров глянул на старшего оперуполномоченного, капитана Костенко. — Ставите ещё засветло, до захода солнца. Задача — снять наблюдателя, если Борисов или его люди явятся туда с оптикой. Вторая — на верхней террасе, у спуска. Отсекаете отход. Третья пара — за камнями, вот здесь, перекрываете направление к дороге. И ещё двое — в старом рыбацком фундаменте выше по склону. Все под твоим командованием, капитан.

— Есть, — кивнул Костенко.

— Так… группа, которая будет прикрывать в месте возможной засады, — Сергей Ильич глянул на бойцов отдельного батальона, — Уходите прямо сейчас, занимаете максимально удобную позицию. Вы свои инструкции уже получили. Выдвигайтесь.

Назаров помолчал пару секунд, а потом посмотрел на меня и на Карасева.

— У вас, орлы, самая важная роль. Как и договаривались изначально, вы встретите Гостя на берегу.

— Есть, — коротко отозвался Мишка.

— Так… теперь по поводу ряженого, — Сергей Ильич разогнулся, потёр поясницу. — Полещук, дай-ка мне папочку.

Старшина, который возился с аппаратурой, вскочил с места и метнулся к столу. В руках у него была потёртая кожаная папка. Назаров вытянул несколько плотных листов. Разложил на карте.

— Час назад получил от разведупра фронта. Наши потрошат оставленный румынами архив в Тирасполе. Знакомьтесь. Ратцель.

Мы коллективно уставились на фото, которое было приклеено к одной из бумаг.

С фотографии на нас глядел молодой мужчина лет тридцати. Худое лицо, прямой нос, тонкие губы. Волосы светлые, зачёсаны на прямой пробор. Взгляд собранный, исподлобья.

Ниже — печатный текст. «РАТЦЕЛЬ, Отто, Гельмут. Ориентировочно 1908 г.р. Инженер-физик. С 1942 года — сотрудник закрытой лаборатории, специальный отдел „S“ при штабе группенфюрера Каммлера. Привлекался к проекту, условно обозначаемому „Хроноз/Глок“…»

Дальше — приметы. «Рост — ок. 178. Телосложение сухощавое. Волосы светло-русые, прямые. Глаза серо-голубые. Особые приметы: вертикальный шрам над правой бровью, длиной около сантиметра; левое ухо оттопырено сильнее правого».

Несколько минут все присутствующие пялились на немца. Потом Мишка выпрямился. Оглянулся через плечо. Взгляд капитана был прикован к Светлову. Костенко тоже посмотрел на комсомольца. Затем на карточку. И снова на комсомольца. Удивленно хмыкнул.

Следующие секунд десять мы пристально изучали лейтенанта. Светлов занервничал.

— Твою ж мать, — высказался, наконец, Назаров, — Вылитый немец наш Митя. Приведи Ратцеля в советскую баню, обстриги под скобу — в темноте родная мать не отличит.

— Ну вот вам и ряженый, — хохотнул Костенко.

— Это не ряженый, — хмуро высказался Карасев, — Это ходячая катастрофа. Боюсь, мы с таким ряженым точно проблем хапнем.