— Я даже не знаю, что вам ответить, Изольда Валерьевна, — сказала Раиса Арнольдовна, когда в кабинете директора собралась вся экзаменационная комиссия. — Вы в этом уверены?

— Разумеется, — ответила пожилая женщина, возраст которой давно перевалил за шестьдесят лет. — У этой девочки восхитительный английский язык, но довоенного периода. А именно — британский. После того как американцы сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки, кажется, в 1951 году вышел указ Иосифа Виссарионовича о переосмыслении языков. Англия всё же считалась нашим союзником, а учить следовало язык врага, коим стали Соединенные Штаты. До 1962 года английский преподавался только в школах со специальным уклоном, но с 1962-го — повсеместно, однако именно американский, но никак не британский. Только второго февраля этого года вышло постановление о переходе на британский, но как это будет выглядеть, ещё не совсем ясно. Много вопросов. Я понимаю, что ситуация щекотливая: она Герой Советского Союза и совершила очередной подвиг, но… — она обвела всех присутствующих тяжёлым взглядом, — откуда у шестнадцатилетней девушки такие познания именно британского варианта языка? Я и сама могу справиться, выслушав её устный экзамен, но, мне кажется, стоит пригласить Элеонору Вайциг. Она всё-таки во время войны три года провела в Лондоне и много лет преподавала его в Институте иностранных языков в Москве.

— Да уж, — проговорила Раиса Арнольдовна, — задали вы нам задачку. И что делать в том случае, если Элеонора Робертовна подтвердит ваши опасения? Тут палка о двух концах. Вполне возможно, что девочка занималась английским у преподавателя, который обучал её именно британскому языку, а мы поднимем переполох. Вряд ли нас погладят по головке, если мы устроим бучу на ровном месте. Это Герой Советского Союза, как-никак.

— Согласна, — подтвердила Изольда Валерьевна, — поэтому я и предлагаю, чтобы её послушала Элеонора Робертовна. Тогда и решать этот вопрос. И вот после этого аккуратно сообщить. Очень аккуратно: мол, у нас возникла крайне трудная ситуация и требуется согласование руководства.

— Но вы же понимаете, что это может затянуться. И как тогда решать вопрос по итогам?

— Не знаю, — Изольда Валерьевна поджала губы, — не знаю. Это вам думать. Хотя у меня есть одна задумка.

— И какая? — Раиса Арнольдовна придвинулась ближе. — Что вы имеете в виду?

* * *

Я проспала почти два часа — вполне удачно, а проснулась под общий бубнеж. Повезло им, что выспалась и очнулась доброй и пушистой.

Единственная неприятность быть героем — это всеобщее внимание и масса бестолковых вопросов из разряда: «А откуда ты знала, что нужно поступить так, а не эдак?», хотя и без моих ответов всё очевидно.

Да ещё Садия подлила масла в огонь, с удовольствием рассказывая про последние секунды. Но наконец-то она была в своих красных «революционных» штанишках и разноцветном платье, а то чувствовала себя на больничной койке, видя рядом девчонку в сером халате.

Она старательно надувала щёки и пыталась удержать воздух. Все дружно ахали, охали и, в десятый раз развернувшись ко мне, спрашивали:

— Почему ты не уплыла? Ты ведь ничем не могла помочь и только зря погибла бы?

Необъяснимо для них, но вполне реально для меня. Вот только не рассказывать же им про Синицыну, а уж тем более — что я ждала, когда Садия ласты склеит.

А они, задав вопрос и дружно затаив дыхание, смотрели на мой рот, надеясь услышать что-то невероятное.

— Дура, наверное, — я, в очередной раз пожав плечами, выдала новый вердикт, — ведь знала, что утонем, но осталась. Просто не смогла её бросить одну.

И они, как по команде, начинали переглядываться, многозначительно кивать друг другу и повторять шёпотом: «Не смогла бросить».

Когда позвали на ужин, выяснилось, что трое мальчишек, которых я вытащила на поверхность, тоже не были обделены вниманием, причём каждый рассказал свою историю видения, и я превратилась едва ли не в кумира. Кто-то из них ляпнул, что ему показалось, будто глубина была метров двадцать, и я пару раз услышала совсем уж фантастическую историю.

— Ты правда можешь пятнадцать минут не дышать? — задали мне очередной вопрос, когда я доедала котлету.

Кивнула, прожевала и сказала:

— Запросто, только подготовиться нужно.

— А как ты готовишься? — тут же прозвучал новый вопрос.

— Да легко, — я улыбнулась, — набираю в ведро воду и засовываю туда голову.

У меня в тот момент и в мыслях не было, что пацаны после моих слов соберут все пустые вёдра, наполнят их, пойдут за школу тренироваться и один особо упёртый едва не захлебнётся.

Только когда скорая приехала, узнала про инцидент. Хорошо, мальчишки его вытащили и он не слишком нахлебался, однако голова кружилась и пробило на рвоту.

Успокоился народ только к десяти вечера, когда объявили отбой, и то не сразу. Раз пять было слышно, как преподаватели ходили и успокаивали особенно рьяных говорунов.

— Ты села в горящий бензовоз? — это были первые слова, которые я услышала, когда утром выбралась из туалета, где плескалась не менее получаса.

Плескалась — наверное, это слишком громко сказано, учитывая, что никакой посудины не было и приходилось лить на себя воду из небольшой кастрюли, позаимствованной в столовой. Залила весь предбанник туалета, но там имелся небольшой слив; стало быть, могли бы предусмотреть душ, хотя, вероятнее всего, это было сделано, чтобы вода уходила после уборки, к тому же и небольшой уклон имелся.

Я перевела укоризненный взгляд на Садию, но девчонка только глупо улыбнулась в ответ и радостно сказала:

— Я и про то, как ты меня учила автомат разбирать, рассказала, и про то, как ты с мачты прыгнула. И ещё… — и она принялась перечислять все мои достижения на слёте.

Ну, тут я сама виновата. Нужно было догадаться, что Садия может не утерпеть и выложить всё как на духу. Хорошо хоть про самолёт ей ничего не было известно, а то меня бы вконец прижали к стене. И про экстренное комсомольское собрание никто не заикнулся, что тоже порадовало. Может, не было такой, как Гольдман, среди участников или просто были шокированы новыми приключениями Бурундуковой.

Столовая во время завтрака не просто шумела. Гул стоял неимоверный, напоминая полёт двух десятков дронов над головой. Подробности передавались от одного столика к другому.

— Перестань рассказывать обо мне небылицы, — прошипела я, наклонившись к Садии, — а то скоро совсем мне прохода не будет.

— Почему небылицы? — удивилась она. — А я ещё про гранату хотела сообщить.

— Потому что в твоём изложении это именно так и выглядит. Кто ж в здравом уме поверит в такие события? Подумают, что это я враки раздуваю.

— Но ведь это правда, — попыталась протестовать Садия, но я развернула её лицо за подбородок и сделала страшные глаза.

Научилась делать такой взгляд, так что узбечка съёжилась, напомнив затравленный вид Люси.

— Забудь, — твёрдо сказала я, — хватит того, что ты уже наболтала.

— Но ведь это слава, — сделала она последнюю попытку, но, разглядев кулак, согласно закивала: — Ну ладно, больше не буду, раз ты не хочешь.

Меня перехватили на пути в класс — мечтала поваляться после завтрака.

Раиса Арнольдовна поманила пальцем и тихо сообщила:

— Иди на второй этаж. У тебя отдельно примут устный экзамен прямо сейчас. Ты готова?

Я решила, что она таки да договорилась с комиссией вытянуть меня на первое место любыми путями, и кивнула. А к чему мне готовиться? Просто вроде в десять утра должны были ещё какую-то письменную работу выполнить. Мы ещё завтракали, а столы уже принялись расставлять.

— Сейчас только без двадцати девять, — ответила Раиса Арнольдовна на мой вопрос, — тебя надолго не задержат. Так, парочку вопросов — и всё.

«Ну и ладно, — решила я, — привезу грамоту, и Пал Палыч будет доволен».

Вроде говорили, что экзаменаторов трое, но за двумя столами напротив классной доски сидели четыре человека, причём во главе восседала совсем древняя старушка, которую я видела впервые.

Мне, конечно, сесть не предложили, а, наоборот, показали, где я должна встать — в двух шагах от столов, не вертеться и отвечать громким, твёрдым голосом.

Любопытный поворот, но именно эта бабулька повела допрос, предложив рассказать мне о своей семье на английском языке. Пришлось придумывать на ходу, учитывая, что я почти ничего о семье Бурундуковых не знала.

Ей этого показалось недостаточно, и она попросила сделать краткое изложение о слёте.

Я рассказала крайне сжато, но судейская коллегия заявила, что этого крайне мало, и бабулька потребовала чуть ли не в приказном порядке рассказать о своём подвиге, за который меня удостоили такой высокой награды.

Мне показалось, что в её голосе прозвучало пренебрежение, и я отказалась, заявив, что подписала бумагу о неразглашении и отвечать на подобные вопросы не имею права, чем их явно огорошила.

Они минуты две или три молча переглядывались и, вероятно, ментально общались, после чего старушка спросила:

— Но разве то, что ты села в горящий бензовоз, о чём сообщалось в центральной прессе, является тайной за семью печатями?

О как! Уже разыскали или позвонили и им подсказали, где искать, но они проштудировали и решили выяснить подробности. Возможно, спасение сотни детей не показалось им столь уж серьёзным подвигом, за который следовало сделать из девчонки героя или зачем им это было нужно?

— Простите, — сказала я, — а как к вам можно обращаться?

Она явно удивилась моему вопросу, но представилась. Возможно, решила, что я её и так должна знать в лицо за выдающиеся заслуги, но нет, раньше мы точно не встречались, а обращаться «позвольте, женщина» я не привыкла.

— Элеонора Робертовна, — ну и имечко, у меня язык заплёлся, пока выговорила, ещё и на английском, — а какое отношение имеет бензовоз к моему награждению? Меня удостоил высокой награды сам Леонид Ильич Брежнев вовсе не за это. Но вот конкретно за что — и есть секретная информация.

Ага, съели.

Такого ответа они явно не ожидали. Попросили подождать в коридоре и о чём-то громко шушукались, но я, хоть и приложила ухо к двери, ничего не расслышала.

Позвали меня минут через пять, и Элеонора Робертовна задала последний вопрос: кто меня обучал английскому языку?

Вопрос с подвохом. Те, кто учились при Советском Союзе, путались не раз: в каких-то школах преподавали британский вариант, в каких-то — американский. Даже мой дядька с этим столкнулся, перейдя из одной школы в другую. Именно из-за английского языка он и вернулся обратно и два года добирался до школы через весь город.

Я изучала в своё время британский, и у меня дома были учебники ещё сороковых годов. Там транскрипция была нормальной по сравнению с 2000-ми годами. Да и переводы книг непонятно кто делал — так исковеркать!

Помнится, одна дамочка мне втирала, что не читает самиздат и всяких новомодных пейсателей, а выписывает на маркетплейсах зарубежные издания лучших авторов. Я её поздравила. Не стала разочаровывать, что именно на этих маркетплейсах втюхивают всякую дрянь с идиотскими переводами. Ну да, постсоветское пространство и так сожрёт, так что можно выдать безграмотному народу всё что угодно. Вот из-за таких читателей, как она, нас до сих пор безграмотными весь «цивилизованный» мир и считает.

Я читала в оригинале. Этого добра в интернете бесплатно и валом. Учила бы она в своё время иностранные языки — умнее была бы.

— Меня обучала соседка, — сказала я, — она преподаёт в университете Кишинёва. И дома я обучалась по учебникам Юдифь Ильиничны, сорок каких-то годов. — Я сделала обаятельную улыбку и добавила: — А с какой целью интересуетесь?

Хотела спросить, не желают ли подтянуть свои знания, но решила не дразнить лишний раз: всё-таки Элеонора Робертовна прекрасно разговаривала, и акцент у нас обеих был лондонским.

Даже любопытно стало, где она так хорошо его умудрилась изучить?