Пал Палыч лично явился встретить нас у школы и тут же поинтересовался моими успехами на олимпиаде. Я успокоила его, пообещав, что всё в порядке, хотя, как оно на самом деле, я, разумеется, не знала. Понадеялась на Раису Арнольдовну: всё-таки её впечатлил мой английский.

Разместили всех в двух классах, только в женской комнате не хватило одной койки, и я тут же предложила Инге переночевать у меня. Тем более что это всего лишь на ночь. К тому же ей нужно было позвонить маме и сообщить, что с ней всё в порядке.

Домой добрались только к одиннадцати вечера. Попрощались с Тамарой Афанасьевной и поднялись к нам на этаж.

В дверях появилась тётя Маша, растрёпанная и довольная. Примерно такой я впервые встретила маму Бурундуковой.

— А нам сказали, что вы завтра приезжаете, — сказала она, увидев нас втроём, после чего поздоровалась.

Виталик звонил домой и сообщил, что мы выезжаем пятого утром, а мы с Люсей, разумеется, этого не сделали. Подружка предлагала, но я отговорила. Всегда любила нагрянуть неожиданно.

Мы пару минут поболтали на площадке, и, когда они скрылись за дверью, я вставила ключ в замок и повернула его.

Первое, что услышала, — громкие всхлипы, доносившиеся из большой комнаты. Инга встала как вкопанная на пороге и испуганно посмотрела на меня.

— У вас дома что-то случилось? — прошептала она. — Мне, наверное, лучше вернуться в школу. Как-нибудь там переночую.

— В какую школу? — ответила я. — Она давно закрыта, будешь по окнам лазить? Да и что могло случиться за несколько дней? Заходи, сейчас выясним.

На пороге появилась Прасковья Дмитриевна с реально опухшими глазами. Видно было, что ревела она, по крайней мере, несколько часов, даже как будто постарела. Я увидела у неё в руках подушечку с орденом, и сердце ухнуло куда-то вниз живота.

— Что с дядей Ильёй? — прошептала я.

Она перевела взгляд на орден, снова глянула на меня и, разрыдавшись, обхватила меня двумя руками.

— Мама, — прошептала я, — что произошло? Где дядя Илья?

— Илюша? — мама отступила от меня на полшага. — С Илюшей всё в порядке, он на работе.

— А почему ты тогда ревёшь? — я кивнула на орден. — Что это?

— Принесли сегодня, — сказала она. — Вспомнили, почти два года прошло. Папу наградили орденом Красного Знамени.

Она развернула подушечку ко мне.

— Мама, — сказала я, — два года прошло. И чего разревелась? Наградили посмертно. Ну, ты же знаешь, какая там у них наверху бюрократия. Напугала меня, честное слово.

Вспомнилось, как Брежнев пообещал наградить. Сдержал слово, да ещё каким орденом!

— Как вручили, я вдруг словно увидела его: как мы идём через весь город, а я босиком. Мы только две остановки на трамвае проехали — и всё. Ну вот, а то у него только военные ордена были, а за милицию — только медали. Теперь и тут орден.

— На трамвае? Ты про Кишинёв рассказываешь?

— Конечно, тогда ещё ходил трамвай.

Неожиданно. И зря отменили, да ещё и рельсы сковырнули. И кому это нужно было?

— Мама, познакомься, — вспомнила я про девчонку, которая скромно сжалась в углу, — это Инга. Мы с ней вместе на слёте были, а сейчас она специально приехала на мой день рождения. Мы завтра куда-нибудь намылимся. Ещё не придумала, погуляем.

— Куда намылитесь? — удивилась Прасковья Дмитриевна. — Я тут столько всего наготовила, роту солдат накормить можно, а вы намылитесь. Дядя Илья специально сегодня вышел на дежурство, чтобы несколько дней взять выходных.

— Полковник на дежурстве? — удивилась я и чуть не ляпнула, что в моё время даже майора не застанешь.

— Ну конечно, — пожала плечами Прасковья Дмитриевна. — Вы, наверное, голодные? Давайте, мойте руки и за стол.

— Очень голодные, — подтвердила я, — но сначала Инге позвонить нужно, маму успокоить, что добрались мы вполне благополучно.

— Конечно, пусть звонит, это обязательно. Видишь, какие дети: волнуются, предупреждают. От тебя такого не дождёшься — всё время бегала, искала.

Ещё один любопытный факт про Еву: тихая, скромная девочка, вино с горла, мастер спорта и где-то шаталась так, что её мама постоянно разыскивала. Кем же она была на самом деле?

— Всё, мама спокойна, — сообщила Инга. — Папа Виталика уже заходил и сообщил, что мы поехали в Кишинёв. Она немножко расстроилась, но, узнав, что ты Герой Советского Союза и пригласила на свой день рождения, сразу поменяла мнение. Сказала, что у меня отличная подруга и, когда я рядом с тобой, она совершенно спокойна.

Я только хмыкнула. На месте мамы я, конечно, не была бы столь категоричной.

— Ванна там, — я показала на дверь.

Когда Инга вошла на кухню и увидела, какой стол я сервировала, она замерла на пороге, и взгляд сделался стеклянным.

— Ты чего? — спросила я. — Садись на табуретку, будем лопать. Я себе кофе заварила, а тебе что? Кофе хороший, арабика, пьёшь такой?

Она молча кивнула и, сев на табуретку, принялась разглядывать тарелки.

— Я спать пошла, — сказала мама, — вы тут сами разберётесь, а мне утром на работу.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и она ушла.

Пока я заваривала ещё один кофе, Инга так и не притронулась к еде.

— Ты чего? — я поставила перед ней чашку и села напротив.

— Ничего, — она качнула головой и уставилась в тарелку.

— Инга?

— Это орден твоему отцу дали? — спросила она невпопад.

— Да, — подтвердила я, — он был милиционером, погиб два года назад в схватке с бандитами.

Она кивнула.

— Да, я догадалась.

И что тут догадываться, если я с Прасковьей Дмитриевной об этом прямым текстом говорили?

— А сколько зарабатывает твоя мама? — снова спросила Инга.

А я знаю! Никогда не интересовалась, хотя, возможно, настоящая Бурундуковая и имела какое-то понятие. Но мне это было совершенно неинтересно.

— Ты не знаешь? — удивилась Инга.

— Нет, — подтвердила я, — а зачем мне это?

— Ну, чтобы бюджет вести.

— Чего вести? Бюджет?

Я знала, что такое бюджет, но в данный момент этот вопрос девчонки мне явно показался странным. Я никогда не заморачивалась с деньгами. У нас в семье был период, когда их катастрофически не хватало, но я тогда была совсем маленькой и не особо помнила. А потом всё нормализовалось. А последние годы я вообще себе ни в чём не отказывала. Да и сейчас не видела в этом смысла. СССР для меня был как Клондайк, где легко можно было стрясти деньги, а жизнь при социализме казалась райской. При желании всё можно было достать, и я в этом уже смогла убедиться.

— Ну да, — подтвердила Инга, — или этим только мама занимается?

— Никогда не интересовалась, — призналась я.

— А-а-а, — протянула Инга.

— А ты вообще о чём?

— Да так, просто ты на стол столько разных блюд поставила, которые я даже никогда раньше не видела.

— В смысле не видела? — не поняла я. — Это каких?

— Бутерброды с маслом, а сверху — круглые красные шарики. Это что?

— Красная икра, — проговорила я, начиная догадываться, в чём тут дело.

— А это? — она показала на бутерброды с чёрной икрой.

Я ответила:

— Это икра разных рыб. Это лосось, а это осетрина.

— А я оливье ела лет пять или шесть назад, — сказала вдруг она, разглядывая большую салатницу. — А красное под майонезом — это что?

— Шуба, — сказала я. — Ты никогда шубу не ела?

— Не помню, — ответила Инга и потупилась.

— А сколько твоя мама зарабатывает? — перешла я в наступление со своими вопросами.

— Она на инвалидности. У неё пенсия тридцать восемь рублей.

Тридцать восемь рублей? Я едва не выкрикнула это вопросом.

— А… — проговорила я, — вы живёте на тридцать восемь рублей?

— Нет, мне тоже пенсию платят за отца — восемнадцать рублей, и ещё я мою два подъезда. Двадцать две квартиры. По рублю с каждой. Но получаю только двадцать: одна квартира наша, а в одной живут пьяницы. Они никогда не платят, а мусора у них на площадке больше всего — окурков, плевков.

Я вспомнила отца Виталика: солидный, в костюме, ещё какой-то нелепый значок на лацкане.

— А Валера знает, что ты моешь подъезды? — спросила я.

— Нет, — испуганно проговорила Инга, — не говори ему, пожалуйста. Я тебе как подруге рассказала. А он мне очень сильно нравится.

Тридцать восемь плюс восемнадцать плюс двадцать…

Я охреневаю, дорогая редакция. А на эти деньги реально могли прожить целый месяц два человека?