Дорте

Гул вертолета постепенно стихает и оставляет после себя звенящую в ушах тишину. Дорте смотрит на часы. Времени скоро шесть, но все еще темно. Ян Инге и Уле начали убирать фонари. Взлетая с крохотной площадки, вертолет тяжело качнулся носом к земле. Потом выровнялся и пошел прямо вверх. Какое-то время Дорте еще видна светящаяся точка над вершинами деревьев, но она все удаляется, а вскоре и вовсе пропадает. Дорте замечает на себе взгляд Карла. Он поднес ладони ко рту и дует на них, чтобы согреть. Внезапно и Дорте чувствует, какая стоит холодина. Дорте словно просыпается от сна. Рев вертолета, слаженную и сноровистую работу спасателей она наблюдала как будто не наяву, да и сейчас все это кажется привидевшимся.

– Остается надеяться, что это закончится хорошо, – говорит Карл, пряча руки в карманы куртки.

– Дa. – Вот все, что смогла выдавить из себя Дорте.

Она забирает фонарь, забытый на площадке. Уле и Ян Инге уже спускаются к хутору, она идет за ними. Свет фонарей у них в руках танцует и скачет перед глазами. Услышав позади поступь Карла, она замедляет шаг.

– Ты написал Сюсанне? – спрашивает она, когда он подходит ближе.

– Нет, – коротко бросает он.

Возле входа в дом он останавливается.

– Я собирался. Но никак не мог придумать, что именно написать, – говорит он.

Дорте улыбается ему, и они входят в прихожую.

К ним поворачиваются три бледных лица. Мать, отец и Анетте сгрудились перед камином. Карл сразу идет к огню, чтобы согреться, Дорте же проходит за Уле и Яном Инге на кухню. Уле открывает дверь кладовки, и они убирают фонари на полку. Он смотрит на Дорте, не говоря ни слова. Ей бы очень хотелось хоть на пару минут остаться с ним наедине. Но Ян Инге и не думает удалиться. Значит ли это, что они с Анетте почуяли, что между ней и Уле что-то происходит? Размечталась.

– И что теперь? – спрашивает Ян Инге, когда они возвращаются на кухню.

Уле взглядывает на часы, потом на них. Морщины, которые вообще-то ему к лицу, залегли глубже, из-за этого он выглядит старым.

– Ну а вы как думаете? Надо бы обсудить это дело. Попробуем поспать еще пару часиков или лучше сразу сядем завтракать?

– Вопрос только, сможет ли кто-нибудь уснуть, – говорит Дорте. – И полезет ли кому кусок в горло.

– Ну тогда просто сварю кофе. И разогрею булочки с корицей.

– Хороший план, – говорит Ян Инге.

– Я помогу, – торопится вставить Дорте.

Уверенно, как у себя дома, подходит к кофеварке и, заливая в нее воду, слышит, что дверь за спиной распахивается. Это ушел Ян Инге, и на кухне остались только она и Уле. Ей хочется подойти и обнять его, но что-то в том, как он двигается, удерживает ее от этого. Он достает из морозильника пакет и шмякает его на стол. Потом включает духовку. Стоит, облокотившись о рабочий стол, спиной к Дорте. Она отмеряет нужное количество молотого кофе и включает кофеварку.

– Ты тоже думаешь, что это сделала я? – спрашивает она у его спины.

Он оборачивается с улыбкой, которую трудно истолковать.

– Кто ж это думает, что это твоих рук дело?

– Карл, – отвечает она. – Во всяком случае, он этого не исключает.

– Знаешь, – говорит Уле, выдвигая табурет из-под рабочего стола, – кто бы это ни сделал, отвечать-то буду я.

– Почему это? – Дорте достает табуретку и для себя, но ни он, ни она не садятся.

– Отравленное блюдо приготовлено на моей кухне. Я отвечаю за то, что тут происходит, – говорит Уле, широко разведя руки. – За то, что подается моим гостям. Скандал с отравлением будет означать конец нашему бизнесу.

– Ну а если мы выясним, кто это сделал?

– Для этого нужно, чтобы виновный признался.

Это говорит Карл, бесшумно вошедший на кухню. Он всегда был такой, неожиданно появлялся, неожиданно исчезал. Легко и мягко двигался. В юности он ухитрялся беззвучно спускаться по скрипучей лестнице у них дома. Никогда не знаешь, где он, сидит ли у себя комнате или ушел.

Уле пожимает плечами.

– Полиция в любом случае заведет дело. И не успеешь оглянуться, как по всей округе поползут слухи. Я и сейчас могу сказать, о чем будут судачить: Иннсетра – а, это где подают рагу с антифризом.

– Но с какой стати полиции заводить дело? – спрашивает Дорте.

– А ты не понимаешь? – Карл удрученно смотрит на нее. – Это тебе не испорченные мидии, это яд, которым намеренно отравили еду.

– Ну да… Если они выяснят, что это за яд…

– Они знают. Я предупредил врачей, – отвечает Уле.

– Уже? – удивляется она.

– Разумеется, само собой! Остается только надеяться, что никто не умрет. А вообще, если бы я не сказал врачам о яде, так Стейн бы сказал.

– Ты уверен? – парирует Карл. – Стейн знает, что законом то, чем они занимались, запрещено.

– Вряд ли думаешь об этом, когда речь идет о спасении жизни.

Уле начинает выкладывать булочки с корицей на противень.

У Дорте земля уходит из-под ног. Слова Уле звучат упреком. Что она за чудовище, если ее в первую очередь заботят не эти люди на пороге смерти? Или она считает, что так им и надо? Нет, вовсе нет. Но она вообразила, что это дело можно замолчать. Ведь Стейн и Гейр тоже не хотят, наверное, чтобы об истории с ядом узнали. Разве так будет не лучше для всех?.. Но только если они выживут и выздоровеют.

И есть же принятый порядок действий, руководства, закон и право. Принципы, которыми руководствуются в обществе. Дорте смотрит, как Уле засовывает противень с булочками в духовку, и пытается угадать, что он думает о ней. Карл идет за чашками. Дорте переливает кофе в большой кофейник. Из него поднимается кофейный аромат – домашний, утренний запах.

– Сегодня обещают солнце. – Уле смотрит на экран мобильного.

– Солнце… – говорит Дорте.

Как-то странно складываются губы в это слово. Втроем они смотрят друг на друга. А потом Карл первый вдруг усмехается, качая головой. За ним и Уле издает смешок. И вот они уже втроем всхлипывают от неудержимого смеха. Дорте слышит, что ее собственный смех больше похож на икоту.

– Господи, – еле выговаривает Карл; смех разбирает их все сильнее.

– Ох, – говорит в конце концов Уле, – хорошо.

Отрывает от рулона бумажных полотенец большие куски и раздает каждому – отереть слезы и высморкаться.

– Ладно, – говорит Карл, комкая бумажку. – Попробуем все-таки разобраться, как это произошло.

Сердце у Дорте пускается вскачь. Смех позволил сбросить напряжение, но теперь еще тяжелее принять суровую правду. Сердце колотится, в ушах шумит. А хочется ли ей, собственно, знать, как это произошло? Она последней уходит из кухни, перед ней две спины: любимого брата и любовника, которого она совсем еще не знает. Случившееся на хуторе представляется немыслимым, невозможным. Ей хочется остановить Карла и Уле, крикнуть им: стойте, не надо!

Вскоре они уже устроились широким полукругом перед камином, у каждого в руке чашка с кофе. Дорте с краю, с другого края Уле. Он чуть отодвинул свое кресло назад, наполовину спрятавшись за Карла и тем самым как бы отделившись от семейного круга. Мать и отец укутали колени пледами. Анетте потягивает кофе и не отрывает взгляд от огня. Кожа вокруг глаз у нее воспаленная, сухая и красная, как при экземе.

Дорте чувствует себя виноватой. Знает, что это нелогично, но все равно чувствует свою вину в том, что Лабана с ними нет. Ее вина, что он не лежит у ног сестры. Что не моргает своими круглыми блестящими глазами, радуясь, что они вместе, что он член стаи. Собака наша, собака. Добрая, хорошая. И чтобы ее жизнь закончилась вот так. Дорте чувствует, что в глазах и носу свербит, и зажмуривается, чтобы удержать слезы.

К булочкам с корицей никто не притрагивается. Огонь в камине шипит и потрескивает, отец громко прихлебывает кофе. Дорте умоляюще взглядывает на Карла, но тот и не думает взять инициативу на себя. В конце концов тишину нарушает Ян Инге.

– Когда мы узнаем, что обещают врачи? – спрашивает он.

– Можем через пару часов позвонить в больницу, – отвечает Уле.

– Они ведь выкарабкаются?

Вопрос повисает в воздухе. Мать покашливает; Дорте видит, что она собирается с мыслями, чтобы ответить.

– Если лечение начнут сразу, то, вероятно, они выживут. Но всегда существует опасность осложнений.

– Но раз врачи знают, что это за яд, они смогут начать лечение сразу же, – говорит Карл.

Мать кивает.

– Конечно, это важно.

Дорте оглядывает такие дорогие, такие знакомые лица. Вот отец, опустил взгляд, молчит.

Мать выглядит на удивление бодрой после практически бессонной ночи. Ян Инге берет руку Анетте в свою и пожимает. Анетте бледно улыбается. В лице у Карла проступила какая-то резкость, чуть ли не язвительность. Позади него мужчина, который совсем недавно был таким близким; теперь же между ним и ей пролегло огромное расстояние. Уле встает и начинает расхаживать по комнате.

– Давайте уж напрямик, – говорит он. – Как бы все ни сложилось, нужно разобраться в том, что произошло. Выяснить, кто это сделал.

Карл наклоняется вперед, уперевшись обеими руками в колени. Смотрит на всех по очереди.

– В самом деле, – говорит он. – Неужели пока не приехала полиция, так и будем томиться в неизвестности? Подозревать друг друга?

Тут подает голос отец.

– Вы с Дорте весь день толкались на кухне, – говорит он.

– Окей, – говорит Карл. – это правда. Я даже поставил кастрюлю разогреваться. Но я готов поклясться, что не клал в эту кастрюлю ничегошеньки.

Дорте покашливает.

– Я тоже, – говорит она, запинаясь. Губы не слушаются, будто застыли. – Даю честное слово, это не я. Я…

Слова не идут с языка, во рту и в горле пересохло. Ей хочется сказать, что для нее подобное совершенно немыслимо, но язык не поворачивается. Ведь рядом сидит кто-то, для кого это не оказалось немыслимым. Она сглатывает. Из глаз текут слезы. Она не пытается скрыть их, даже не вытирает. Отец перевел холодный, пронзительный взгляд с Карла на нее. Неужели он правда думает, что она могла такое сотворить? Или она вместе с Карлом?

– Мы, конечно, можем все по очереди клясться, что не делали этого, – говорит Уле. – Но я сомневаюсь, что это сильно нам поможет.

Теперь внимание присутствующих обращено на него, и Дорте может ненадолго выдохнуть.

– Конечно, я мог бы это сделать. Но зачем? – Уле демонстративно вскидывает руки в воздух.

– Н-ну… Откуда нам знать, может, у тебя какие-то старые счеты с этой парочкой, – осторожно говорит Карл.

Дорте глубоко втягивает воздух. Такая мысль не приходила ей в голову.

Уле явно раздражен.

– Ну конечно, если вы думаете, что я готов рисковать делом, которым зарабатываю на жизнь, из-за этих двух идиотов…

– На кухне не только мы трое были, – говорит Дорте. Ей удалось совладать с голосом. – Ты тоже туда заходила, Анетте.

– Дa, – говорит Анетте, не глядя на нее.

– И я несколько раз заходил, – говорит Ян Инге. – Но ненадолго, просто спросить.

– И никто, кто заходил на кухню, не трогал мясо? Никто не заметил ничего подозрительного? – нетерпеливо допытывается Карл.

Никто ничего не говорит, и никто не смотрит в глаза друг другу.

– Вроде бы только мама с папой вообще не заходили на кухню, – говорит наконец Дорте.

– Во всяком случае, насколько нам известно, – говорит Карл.

Отец качает головой. Мать с изумлением смотрит на Карла; он пожимает плечами.

– Тут ведь что ни предположи, все покажется немыслимым, разве я не прав?

Дорте закрывает глаза. Отключается на мгновение. Это искусство, представить себе немыслимое. Отец изумил их всех своей тирадой перед обедом. Кто знает, что еще накопилось у него на уме? А Уле… Дорте холодеет.

Не слишком ли он хорош, бывают ли такие на самом деле? Эта мысль не покидала ее с самого начала, с момента, когда она увидела его на крыльце. Слишком хороший, слишком красивый, просто-напросто слишком классный. А вдруг он совсем не такой, каким кажется? И Карл… Нет ничего более немыслимого, чем чтобы это сделал Карл. Но ведь она видела, как он стоял один на кухне с бокалом в руке, и этого уже не забыть. Ни у кого другого не было столько времени, чтобы достать и нарезать мясо.

Стены старого деревянного дома скрипят, потом раздается глухой стук. Дорте открывает глаза. По комнате будто ветер пронесся и развернул всех лицом в одну сторону. К окошку, выходящему на площадку между домами. Кто там? Да нет, наверное, порывом ветра опрокинуло что-то на крыльце.

– Ладно; значит, кастрюлю на плиту поставил ты, Карл.

Уле пытается вернуть их к теме разговора.

Карл выпрямляется.

– Дa. Я принес кастрюлю из холодной кладовой и поставил ее на маленький огонь. Она и выглядела, и пахла совершенно обычно.

– Так ведь у охлаждающей жидкости почти нет запаха, – вставляет Ян Инге.

– Спасибо, мы уже догадались, – сухо откликается Анетте.

– Мы же были там, – говорит Дорте, глядя на Анетте. – Мы там были, когда Карл принес кастрюлю и поставил на плиту. А потом я ушла принять ванну, а ты – накрыть на стол.

Уле слегка покачивается на пятках.

– Значит, у тебя было на это время, Карл. И у Дорте, и у Анетте, которая ходила туда-сюда.

– Ну и у кого угодно другого! – Дорте чувствует, как в ней поднимается раздражение на Уле: стоит себе, раскачивается и смотрит на них как бы свысока. – До этого кастрюля тоже долго оставалась без присмотра, – добавляет она.

– Вопрос тогда, пожалуй, в том, кто знал, что отравленное мясо хранится в холодной кладовке, – говорит Карл.

– Да все, наверное, знали? Разве не все присутствовали, когда Стейн уносил рюкзаки? – спрашивает Анетте.

– Ну да, все видели, что он несет их на кухню… Но все ли знали, что мясо убрали в холодную кладовку? – Карл оглядывает лица окружающих.

– Все это поняли тогда, Ян Инге? Папа?

Мужчины смотрят друг на друга, Ян Инге пожимает плечами.

– Вроде упоминали кладовку, но…

– Нет-нет, так мы ничего не добьемся! – Уле снова усаживается и пододвигает стул ближе к Карлу. – Разве в первую очередь нас не мотив должен интересовать? Если отвлечься от твоей довольно нелепой теории, что я жажду разделаться с двумя жителями села…

– Так ведь никто другой тоже не выигрывает от произошедшего, – спокойно парирует Карл.

– Но кто-то же сделал это, и есть два человека, имеющие все основания злиться, – говорит Уле.

– Это ты обо мне и об Анетте, – выпрямляется Ян Инге. – По мне, так пусть бы эти мерзавцы отдали концы, лишь бы у нас не было неприятностей из-за этого. Но уж чтоб я их отравил, это ни в какие ворота.

Он смотрит на Анетте, ждет, что она поддержит его. На лице у Анетте застыло непроницаемое, отстраненное выражение; она молчит. Ян Инге пробует снова.

– Анетте?

На время воцаряется тишина. Постепенно во взгляд Анетте возвращается осмысленность.

– Это я сделала.

Она говорит тихо, и ее слова медленно добираются до их сознания. Три коротких слова. Дорте начинает бить внутренняя дрожь. Ноги слабеют.

– Это я положила мясо в кастрюлю, – немного громче говорит Анетте.

– Но это ж черт…

Ян Инге выпускает ее руку из своей. Его рука бессильно соскальзывает с подлокотника и свешивается вниз. Он весь как-то увядает на глазах у всех.

Дорте смотрит на отца; он так сжал в пальцах чашку с кофе, что костяшки побелели. Отец осторожно взглядывает на сидящую рядом с Анетте мать. Та не сводит с дочери глаз, губы подрагивают.

– Я не знаю, почему я это сделала, – говорит Анетте, без выражения глядя на мать. Глаза у нее кажутся больше и темнее обычного. – Так вышло.

– Oй-ой-ой, – бормочет кто-то. Голос мужской, это Карл или Уле? Во всяком случае, не Ян Инге: он выглядит так, будто ему требуется реанимация.

Дорте встает, неуверенная, что ноги ее удержат. Делает пару неустойчивых шагов. Ее тянет привести в порядок волосы Анетте, они так спутались, особенно на затылке, что похожи на стальную губку. Но она просто подходит к сестре сзади и обнимает ее. Наклоняется пониже и крепче сжимает объятия. Анетте не реагирует. Щека у нее горячая, как огонь.

– Ты думала, что делаешь? – слышит Дорте вопрос матери.

– Ничего я не думала, – отвечает Анетте.

Дорте выпрямляется и взглядывает на брата. Карл растерянно кусает нижнюю губу. Дорте рада, что стоит позади кресла Анетте и не может посмотреть ей в глаза. Дорте потрясена тем, что это дело рук старшей сестры, но в то же время чувствует огромное облегчение. Ведь, значит, это не Карл и, значит, не Уле. И не отец… Как она могла хоть на минуту подумать на него?

– А когда ты успела? – мягко спрашивает она.

– Когда накрывала на стол, – говорит Анетте хрипло. – Нужно было сходить за чистыми бокалами, и на кухне никого не было. В кастрюле булькало, пришлось подлить воды, чтобы рагу не подгорело.

– И ты зашла в холодную кладовую и взяла отравленного мяса? – спрашивает Уле. – Нарезала и положила в кастрюлю?

– Дa, – отвечает Анетте.

– А сколько?

– Все, что оставалось в одном рюкзаке. Большой такой кусище. И еще я специй добавила.

Большой такой кусище. Дорте вздрагивает и плотнее запахивается в куртку. Понятно, что сестра была ужасно разозлена и расстроена, но трудно себе представить, как она режет отравленное мясо, ведь сестра такая правильная, не сказать занудная. Еще и специй добавила, чтобы закамуфлировать вкус.

– Как же ты могла, ты же медсестра, – стонет мать.

Все начинают ворочаться, переступать ногами. Один только Ян Инге сидит мешок мешком. Карл наклоняется к Анетте и поглаживает ее по плечу.

– Спасибо, что призналась, – говорит он просто. – Теперь все будет намного легче.

– Легче? – жестко бросает отец. – И что нам теперь делать, по твоему мнению?

– Отдохнем чуть-чуть? – Мать трет лицо ладонями. – Не могу больше, засыпаю.

– Нам все равно только и остается ждать новостей из больницы, – говорит Уле.

– Пусть меня накажут, – бормочет Анетте.

– Ах накажут? – раздается голос отца. – Да ты соображаешь, что говоришь? Это годы за решеткой, вот что!

Анетте вздрагивает.

– Но это ведь не… – растерянно говорит мать.

Ян Инге начинает подавать признаки жизни. Покачав руками, он тяжело поднимается с кресла. Ни на кого не глядя, идет к гардеробу. Им слышно, как щелкает замок в двери одного из туалетов. Нет сомнений в том, что для него все это явилось полнейшей неожиданностью.

В воцарившейся тишине Анетте встает и пробирается между кресел.

– Я сейчас… – говорит она и уходит в гардероб. Остальные сидят, не шелохнувшись, прислушиваются. Долгий стук в дверь; еле слышные уговоры; в конце концов Ян Инге отпирает дверь и впускает Анетте.

Дорте снова подсаживается поближе к отцу. Все переглядываются, в глазах безысходность.

– Кто бы мог подумать… – бормочет Карл, барабаня пальцами по подлокотнику. Потом хватает кочергу и разбивает обгоревшие поленья в камине. Что-то в них, черных, обуглившихся, неприятное. В сером утреннем свете видно, как из камина, извиваясь, поднимается тонкая струйка дыма.

Дорте пытается справиться с беспорядочными и обрывочными мыслями о разных сценариях развития ситуации. То ей представляется, как Анетте сажают в машину полиции. То перед умственным взором предстают заголовки в газетах. Строгий судья с молоточком в руке. Бледный и холодный Гейр в гробу. Уле и Элисабет, выносящие из дома вещи и запирающие двери. Элисабет? Дорте даже не знает, как выглядит жена Уле. В воображении Дорте сменяются разные образы; сейчас она представляет себе жену Уле смуглой и легкой, как фея. Как лесная нимфа.

Языки пламени снова охватили поленья. Карл прислоняет кочергу к облицовке камина, кочерга грохается на пол.

Уле, до этого не отрывавший взгляда от телефона, поднимает глаза.

– Верхняя граница за отравление пятнадцать лет, – говорит он. – Это если с умыслом. А если неумышленно, то верхняя граница шесть лет.

– Как-то так, дa, – говорит отец.

– До шести лет, – поправляет себя Уле. Прячет мобильный в карман. – Так что если все это всплывет полностью, то Анетте будут судить, а наш хутор прекратит существование в качестве точки питания.

– Ну ты нагнетаешь, – сомневается Карл.

– Да нет, в худшем случае именно так и будет.

– Мы в любом случае должны убедить их, что умысла не было, – говорит Дорте. – Ведь… ну правда, ведь так и было в каком-то смысле.

Но то, как на нее смотрят брат и Уле, показывает, что они не могут с ней согласиться.

– Это было сделано в состоянии аффекта, – говорит мать.

– Она должна понести ответственность, – строго говорит отец.

– Ты серьезно, папа? – Дорте хватает его руку в свои. Рука у него ледяная. – Мы же все понимаем, что ее толкнуло на это?

– Неважно. Поступок чудовищный.

– Но несколько лет в тюрьме! Подумай о Каролине и Кристине! Подумай о Яне Инге!

Отец хранит молчание. На щеке ходит желвак; это у него ритмично сжимаются и разжимаются зубы.

– Но если они выживут и не проболтаются… – начинает Карл.

– Тогда ведь на этом все и закончится? – говорит Дорте.

– Слишком много всяких “если”! – срывающимся голосом произносит Уле. Разумеется, он устал, но наверняка еще и раздосадован: его до печенок достала эта жуткая семейка и эти жуткие деньки. – Если они выживут, если они ничего не расскажут; ну, положим так. Но врачи-то, разве они не поднимут тревогу? Ведь к ним поступит два человека с отравлением, оба на волосок от смерти!

– Медики обязаны извещать полицию, – кивает мать. – В случае подозрительной смерти. Но в остальных случаях они должны соблюдать врачебную тайну…

– Вот и еще одно “если”, – буркает Уле. Его мобильный начинает вибрировать, Уле бросает быстрый взгляд на экран. – Это Элисабет, – говорит он и ждет, пока телефон не замрет. – Ума не приложу, что ей сказать! И что мне отвечать, если позвонят из больницы и начнут задавать вопросы? Или из полиции позвонят?

– Нам просто надо договориться, – говорит Дорте, – расскажем ли мы все, как было, или представим как несчастный случай.

Отец с матерью всматриваются в ее лицо так же пристально, как народ в продуктовом магазине, где родители делают покупки, когда Дорте изредка навещает их. Ты кто такая? Откуда взялась? Что ты здесь делаешь?

– Надо выручать Анетте. Чтобы ее не посадили. И чтобы Санитарная служба не вцепилась в Уле с женой.

– Ты считаешь, мы должны наврать полиции? – Уле окидывает ее скептическим взглядом.

– Только если понадобится. – Дорте, в голове которой вот только что теснились обрывки мыслей, вдруг четко понимает, как быть. И ей это кажется очевидным. – Надо просто подать правду под чуточку другим углом, и все.

Из гардероба доносятся какие-то звуки. Оттуда выходят понурые Анетте и Ян Инге, останавливаются посреди комнаты. Лицо у Анетте красное и опухшее. Уле встает и подвигает им кресла, усаживает их. Ян Инге роется в карманах в поисках носового платка, находит и сморкается.

– Мы разобрали шаг за шагом, как это случилось, – говорит он. – Если вам что-то непонятно…

– Да вроде мы все понимаем, что произошло, – говорит Карл.

– Дa. И мы вот думаем, может быть, это был несчастный случай? – Дорте налегает на слова “может быть” и не обращает внимания на неодобрительное выражение на лице брата.

Ян Инге смотрит на нее непонимающим взглядом. Потом до него доходит наконец.

– А, так ты считаешь?..

Никто не помогает ему закончить фразу. Дорте озирается по сторонам и видит сплошь смятение, беспокойство, сомнение. Она что, что-то не то сказала? Они не понимают, что ли, что речь идет всего лишь о том, чтобы чуть-чуть иначе подать пару подробностей? Она ловит взгляд Уле. Уж он-то в первую очередь должен быть заинтересован в том, чтобы не всплыла вся правда. Похоже, он взвешивает все за и против.

– Ну… можем назвать это минимизацией последствий, – говорит он в конце концов.

Карл переводит глаза с Уле на Дорте.

– И что же вы собираетесь насочинять? – спрашивает он.

– Да не нужно ничего сочинять, – говорит Дорте. – Всего и надо сказать, что Анетте не нарочно взяла это мясо, а по ошибке.

– Ну совсем мелочь, – язвительно говорит Карл.

– Понимаю, куда ты клонишь, Дорте, – говорит Уле. – Но это же все равно неправда.

Отец, практически непрерывно качавший головой под конец этой дискуссии, теперь кивает.

– Про рюкзаки знали все, – говорит он. – И про отравленное мясо. Никто не поверит, что Анетте достала мясо из рюкзаков случайно.

– Значит, кому-то придется сказать неправду, – говорит Карл. – Мне или Уле. Мол, один из нас достал мясо из рюкзаков и положил на полку. Только при таком раскладе Анетте могла бы ошибиться.

Анетте так ничего и не говорит. Ян Инге притрагивается к ней.

– Как ты думаешь, Анетте?

– Ради меня можете не врать, – отвечает она глухим голосом.

Остальные неуверенно переглядываются.

– Не будем забывать, что это просто запасной вариант, – прерывает Уле молчание. – Но должен признаться, мне совсем не хочется выкладывать Элисабет всю правду. Я должен ей сейчас позвонить, и я был бы всем очень признателен, если бы мог ей сказать, что у нас тут произошел… э-э-э… несчастный случай.

Он смотрит в глаза каждому по очереди.

– Договорились?

Кто-то кивает, никто не возражает. Только у Карла на губах играет подобие улыбки.

– Хорошо бы поспать пару часов, – говорит Уле. – А потом можем пообедать пораньше.

Дорте смотрит на часы. Скоро восемь. Первым поднимается отец, медленно пересекает комнату на негнущихся ногах. Мать сидит и смотрит на Анетте.

– Тебе тоже нужно отдохнуть, – говорит она тихонько. Анетте кивает.

– Ладно, вздремнем – будем лучше соображать, – говорит Ян Инге. Встает и протягивает Анетте руку.

Вскоре у камина остаются только Карл и Дорте. Уле убежал на кухню, прижимая к уху телефон. Карл тянется за булочкой и откусывает приличный кусок. Дорте не чувствует ни голода, ни усталости. Только в ушах шумит.

– Чему ты улыбался? – спрашивает она.

– А я улыбался? – Карл перестает жевать.

– Дa, непонятно так улыбался. Ты не согласен?

– С ложной версией? Ну почему, она может прокатить. Странно только, что ты ее восприняла с таким энтузиазмом. Спишь и видишь, чтобы мы сговорились скрыть преступление? Ты, я, Анетте, родители! Ведь так оно и есть.

Преступление. Ложная версия. Непривычные слова, кажется, что эти слова не могут иметь к ней никакого отношения. Но Карл прав.

– Я понимаю. Но давай представим, что дело все-таки завели и что поверят, будто Анетте случайно взяла это мясо… но это же не изменит факта, что отравленное мясо принесли на хутор охотники, верно? И что они собирались разбросать его в лесу. Ведь тогда и их привлекут. Разве не так?

– Ты права, сестренка. Их привлекут за экологическое преступление. – На лицо Карла вернулась улыбка, а что за ней скрывается, разгадать непросто.

– Но это ведь хорошо? – спрашивает Дорте.

– Дa, это хорошо, – говорит Карл, отправляя в рот остатки булочки.

Раздается слабое треньканье, и Дорте вспоминает, что ее мобильник остался в куртке. Идет за ним в гардеробную. Сообщение от Уле: “Мне нужно сделать пару звонков, потом я тебя найду”.

Дорте не в состоянии сдержать радость. Закидывает куртку на плечо.

– Пойду я, пожалуй, прилягу.

– Я тоже собираюсь вздремнуть, – говорит Карл. – Только отправлю одно сообщение.

Анетте

Ян Инге сидит на кровати спиной к ней. Смотрит на занавешенное окно. Анетте сбрасывает туфли и прислоняет подушку к изголовью. Садится в постель полностью одетая и натягивает одеяло до подбородка. Сначала так и сидит, выпрямив спину, не шевелясь. Потом соображает, что можно прислонить голову к стене, а телом опереться на подушку. Навалиться на нее всем весом. Так-то лучше.

Анетте загадывает, сколько времени пройдет, пока муж откроет рот. Думается ей, что его распирает от тяжелых дум.

В конце концов Ян Инге встает и уходит в ванную. Проходя мимо Анетте, мельком взглядывает на нее. Запирается и долго не выходит. Анетте прислушивается, пытаясь угадать, чем он занят. Из ванной ни звука, странно. Может быть, он просто сидит на крышке стульчака, спрятав лицо в ладонях. Бедный Ян Инге. И бедные девочки, им еще предстоит узнать об этом ужасе.

Мысли, которые ей долгие часы удавалось отгонять от себя, теперь беспрестанно прокручиваются в голове. Не может она больше защищаться от них, да и не хочет. В кого я превратилась? Вопрос возвращается в разных вариантах. Что я теперь за человек?

Анетте постепенно осознает, что ей придется разбираться не только с тем, как после случившегося на нее смотрят другие. Нет, ей придется найти силы, чтобы разобраться в себе самой. Женщина в состоянии аффекта. Женщина, которую переклинило. А в худшем случае – отравительница. Может, в ней всегда дремала такая чокнутая, обозленная тетка?

Поначалу она позволила себе поверить, что все можно как-то уладить. Что остальные захотят ее спасти. Ведь Дорте права, между правдой и ложью расстояние невелико. Все, что требуется от Анетте, это забыть про рюкзаки. Остальные хотят, чтобы она сказала, будто взятое ею мясо лежало на полке. Она может сказать, будто увидела, что в кастрюле осталось мало мяса, и пошла посмотреть, нет ли еще мяса в холодной кладовке. На полке лежал кусок мяса, похожего на лосятину. Она нарезала мясо и добавила в кастрюлю, искренне заблуждаясь.

Это так легко, так легко, она может думать об этом, пока сама в это не поверит. Она вполне справится с тем, чтобы наврать об этом полицейским. Но как быть с другими?

Анетте не в состоянии представить себе, чтобы мать с отцом пошли на это даже ради нее. Насчет Карла она не уверена, брат в основном поступает по собственному усмотрению. А почему Дорте так озабочена спасением шкуры Анетте? Пожалуй, это она жаждет спасти шкуру Уле. А разве для Уле не лучше будет, если Анетте сознается и всю вину возьмет на себя?

А дальше сплошной мрак. Когда в своих метаниях она доходит до этой точки, то мгновенно уносится мыслями назад, на кухню, к тому моменту, когда она это сделала. Перед ней кастрюля, жидкость в которой почти начисто выкипела. Анетте хватает ума добавить немного воды и помешать, чтобы не пригорело. Она это делает, хотя знает, что блюдо предназначено людям, по чьей вине Лабан сейчас корчится от боли. И ей хочется, чтобы им было так же больно, как ее собаке.

Вот здесь она и пересекла рубеж. Потому что могла хотеть и перехотеть. Мечтать об отмщении не запрещено. Не запрещено желать другим плохого. Но она пересекла рубеж и не просто взяла маленький кусочек отравленного мяса, как собиралась поначалу. Подумала – брошу-ка я кусок побольше, чтобы их прихватило. Чтобы испытали на своей шкуре. Но она взяла целиком весь кусище, остававшийся в рюкзаке. Тот самый, до которого добрался Лабан всего несколько часов назад. Кусок и был-то не ахти какой большой. Но она взяла его весь, целиком. Вот в этом-то и дело, думает Анетте. Это показывает, кто она такая. Какой она может быть. И нечестно будет списать это на стечение обстоятельств. Не было там никакого стечения обстоятельств.

Под одеялом ей становится слишком жарко. Неудобно в блузке и юбке, они врезаются в мягкую кожу живота. Анетте откидывает одеяло и спускает ноги на пол. А там уже нет собачьей лежанки. Анетте понятия не имеет, кто ее убрал, наверняка Ян Инге. Странно, что она не заметила этого раньше, должно быть, он успел все убрать до того, как они легли. И помыть. Чего еще она не заметила? Последние сутки она существовала будто в параллельной вселенной.

Дверь из ванной открывается, выходит Ян Инге. Присяжные возвращаются из совещательной комнаты; вердикт вынесен? Анетте поднимает на мужа вопрошающий взгляд. Он закрывает дверь и подсаживается к ней на кровать.

– Я одно хочу сказать.

– Что?

Анетте ждет. Он продолжает не сразу.

– Если я сделаю это, то ради девочек. Ради Каролины и Кристины.

– Сделаешь что? – Анетте не вполне понимает.

– Навру о том, что произошло. Ну, если будет необходимо. Иными словами, подтвержу, что все так и было, как в придуманной вами истории.

– Но слушай, Ян Инге, я не хочу врать. Я хочу повиниться.

Он поворачивается к ней: отчаявшийся, измученный, исстрадавшийся, глаза вылезают из орбит.

– Ты думаешь, что говоришь? Не хочешь врать? А это теперь не тебе решать, пойми!

– Не мне решать, рассказать правду или нет?

– Не тебе! – Ян Инге всплескивает руками. – Не понимаешь, что ли? Сколько ты бед наделаешь… Подумай о семье. О наших дочерях. Неужели Каролина и Кристина… нет, я даже помыслить этого не могу! А твои отец и мать… им же придется позориться на суде, и ты, ты же можешь угодить в тюрьму, ты правда этого хочешь? Тут слишком многое поставлено на кон, Анетте!

Анетте чувствует, что ей трудно дышать. Вот оно как, значит. Они не ее хотят спасти, а себя самих. Ну это даже и проще, в каком-то смысле. Но ощущение, что она загнана в угол, все усиливается.

– Я могу сделать по-твоему, Ян Инге. А как с остальными? Что-нибудь да всплывет. Достаточно, чтобы один из нас проболтался, что-нибудь перепутал, и станет ясно, что мы все врем. Сочинили историю, значит, мы в сговоре. А это неправильно. Увлечь за собой в пропасть всю семью.

– Я поговорю с каждым по отдельности. Пройду по всем номерам, чтобы убедиться, все ли с нами заодно. Нам придется это сделать, Анетте.

Она вздыхает.

– Но все же ушли к себе поспать. Может, и мы попробуем вздремнуть? Хотя бы часок?

Звякает мобильный, и Ян Инге вытаскивает его из кармана.

– A, вот это хорошо. Йенс заедет сюда на своем семиместном кроссовере и заберет нас.

– Какой Йенс, сосед?

– Он. Я тут сообразил, что он совсем недавно купил новый семейный автомобиль.

– Но мы же не знаем, когда можно будет уехать.

– Не знаем, но его нужно просто предупредить за пару часов. И он приедет и подкинет Дорте с Карлом до железнодорожной станции, а нас и твоих родителей – до дома.

– Просто фантастика. – Анетте переводит взгляд на свои руки, вяло лежащие на коленях. – И ты обо всем этом договорился, пока…

– Ну кто-то должен был, – говорит Ян Инге, вставая. Переходит на свою сторону кровати и начинает стаскивать с себя брюки и рубашку. Анетте тоже раздевается. Ян Инге прав, она вообще еще не задумывалась о том, как жить дальше, когда их вывезут отсюда. Как-то даже не верится, что сегодня они окажутся дома. А завтра утром ей нужно будет, как обычно, встать и отправиться на работу.

– Oй! – восклицает Ян Инге. Анетте видит, что он нагнулся и поднял что-то со своей тумбочки. Стоит и держит в руках маленький пакетик.

– Вкусняшки Лабана, – хрипло бормочет он.

Анетте не знает, что и сказать. Похоже, Ян Инге не в состоянии расстаться с этим пакетиком.

– Неужели выкинем, и все? – беспомощно спрашивает он наконец.

Она чувствует, что ответить “да” будет неправильно. Совсем неправильно. И она говорит, что можно немножко подождать. Вообще со всем этим подождать. И забирается под одеяло в майке и трусах. И замечает, что в конце концов он кладет пакетик в свой чемодан. Потом закутывается поплотнее в одеяло и поворачивается к ней спиной.

Анетте лежит плашмя на спине. Знает, что ей не уснуть. Пульс скачет, как бешеный, жестко и настойчиво колотится сердце. Словно чтобы удержать его на месте, чтобы хоть как-то приглушить его стук, она кладет руку себе на грудь. А другую на живот. Надо дышать ровно и спокойно. Стараться думать о чем-нибудь, не имеющем отношения к этим дням. Отбрасывать неприятные мысли, как только они возникают. Она начинает с того, что представляет себе сад на их участке, этим летом он был необычайно красив. Еще не отцвели розы, а уже пора высаживать луковицы тюльпанов. Не забыть бы сделать это, как только они окажутся дома. Но Лабан не будет больше крутиться у ее ног, обнюхивая клумбы, пока она возится в земле; никогда больше не будет. Сердце вновь пускается вскачь. Анетте глубоко вдыхает, потом полностью выдыхает.

Ян Инге засопел. Спит; так спится тем, у кого совесть чиста. Вскоре начинает похрапывать.

Думать о другом, о приятном. О том, что дни становятся все темнее, а она и рада. Долгими вечерами можно устроиться поуютнее и отдаться любимым занятиям, вязанию и чтению. Она начала уже вязать подарки к Рождеству. А еще ведь и книжный клуб. В чемодане лежит ни разу не открытая книга, которую они собираются обсудить в ноябре. “Волчья шкура” Черстин Экман[9], все говорят, что книга очень хорошая. Анетте думала, что тутошняя глушь – подходящее место, чтобы ее читать. Но ничего из этого не вышло. В тюрьме у тебя будет сколько угодно времени на вязание и чтение, подкидывает мыслишку дьявол, и сердце опять бросается с места в карьер, прыгает и скачет.

Придется сесть, чтобы легче было дышать. Ян Инге лежит себе в своем коконе, спокойный и безмятежный. Ему спокойно и безмятежно с самим собой. Жена-то у него оказалась ведьмой, но он решил стать спасителем семьи. Анетте представляет себе личико такой ранимой Кристины, складывающееся в несчастную мину с дрожащими губами от малейшей ерунды, вот уж настоящая роза-мимоза. И зрелую, рассудительную Каролину с ее обостренным чувством справедливости. Как им жить дальше, если они узнают, что натворила их мать? Ян Инге прав, об этом даже думать нельзя. Но ведь если их родители будут жить во лжи, на них это тоже скажется?

Анетте тихонечко натягивает брюки и набрасывает на майку шерстяную кофту. Приоткрывает дверь и выглядывает в коридор. Никого, но слышны голоса. Она осторожно прикрывает за собой дверь и застывает на месте. Это мать с Карлом переговариваются вполголоса. Должно быть, сидят в стеклянном коридоре. У Анетте нет желания общаться ни с кем, но больше идти некуда. Она подбирается чуть ближе, чтобы расслышать, о чем речь.

– Ты должна сказать отцу, – доносятся слова Карла.

– Я скажу, скажу. Просто так много всего навалилось сразу, – жалуется мать.

– Но я могу не успеть. – В голосе Карла звучит нетерпение. – Если он сейчас не согласится, я смогу еще вернуть деньги и придумать другой выход. Позже будет труднее. Если бы не это, я не приставал бы к тебе, мама, ты же понимаешь.

– Я ему скажу, когда мы вернемся домой. Сейчас я просто не в состоянии, Карл. С Анетте и всеми делами.

Анетте старается не дышать. Теперь она уже не может показаться им на глаза. Но о чем они, собственно, говорят? Что, Карл одолжил у матери денег?

– Очень уж момент неподходящий, – мямлит мать.

– Понимаю. Но ты должна была сразу же сказать ему!

Слышно, что теперь Карл встал, и Анетте не смеет оставаться рядом. Она шмыгает назад, в свой номер. Ян Инге тяжело поворачивается в постели и смотрит на нее.

– Ты куда ходила?

– Да так, думала размяться, и все, но нечаянно услышала, как мама разговаривает с Карлом. Я не собиралась подслушивать, просто…

Анетте так и стоит у двери, держась за ручку. Ян Инге садится в постели.

– А о чем они говорили? О тебе? O том, что случилось?

– Нет, только… Кажется, Карл одолжил у мамы денег, а она не сказала об этом отцу.

– На свою фирму?

– Понятия не имею. Но на что еще-то.

– Да уж, я как раз диву давался, откуда у него средства. Один только распальцованный фирменный автомобиль стоит, наверное, целое состояние.

Ян Инге встает и отдергивает занавеску. Комнату заливает чистый белый свет. На фоне дымчато-голубого неба четко вырисовываются остроконечные верхушки елей.

– А ты не видела, кто-нибудь еще встал? Может, скоро обедать уже?

– Не знаю, – вяло откликается Анетте. – Я далеко не отходила.

Ян Инге натягивает рубашку и застегивает ее.

– Ладно, пойду тогда пообщаюсь со всеми, как мы договорились.

Анетте смотрит куда-то мимо него.

– Ну что, начну-ка я паковаться.

Дорте

Дорте укладывает в дорожную сумку последние вещи и пытается затянуть молнию. Странно, что, когда собираешься домой, багаж всегда занимает больше места, даже если к нему не добавилось и крохотного пузырька с гостиничным мылом. В конце концов ей удается закрыть сумку. Дорте вешает обе сумки на плечо, прихватывает сумочку и на мгновение застывает, глядя на незаправленную постель. Они все утро пролежали там, просто за разговорами. Хорошо поговорили. Потом Уле стало клонить в сон, а под конец он и совсем отрубился. Сама она старалась не заснуть, чтобы не упустить за этот последний час ни секунды с его дыханием, его теплом, его запахом.

Дорте толкает дверь и выходит на свет. Солнце тут как тут, как и обещали. Природа вокруг четко проступила в разнообразных оттенках бурого с мелкими вкраплениями золотистого. Со ступеней каменной лесенки Дорте видны очертания гор на другой стороне долины. Вот чего она ожидала. Но случилось совсем иначе. Она спускается по лесенке и по пути к машине внимательно смотрит себе под ноги. Солнце еще недостаточно пригрело, чтобы высушить раскисшую глину на дворовой площадке. Она только собралась закинуть сумки на заднее сиденье, как сообразила, что поедет отсюда не на своей машине. Вздохнув, она захлопывает дверцу. Пожалуй, она устала сильнее, чем ей представлялось. В холле никого. Но там стоят сумки и чемоданы, из стеклянного коридора слышен голос Карла. Дорте обрадовалась, увидев, что мать с отцом сидят в креслах и любуются видом.

– Я здесь сегодня ночью сидел, смотрел на звезды, – говорит Карл. – А потом Стейн начал колотить в двери.

– Свейн, – смеется мать.

– Нет, ему больше подходит имя Стейн[10]. – Отец тоже смеется.

– Привет, – говорит мать, поворачиваясь к Дорте. – Только что приходил Уле, сказал, что и Гейр, и Стейн выкарабкаются.

Так вот почему все в таком приподнятом настроении. Дорте реагирует так же; ощущение, будто им удалось избежать страшной опасности.

– Мама с папой радуются, что поедут на гусеничной машине, – говорит Карл, подмигивая Дорте.

– Ничего подобного, – говорит мать. – Ну иди сюда, посмотри, красота какая!

– Хорошо, что вы хотя бы сейчас это увидели, – говорит Дорте. – А где Анетте с Яном Инге?

– Да все пакуются, – говорит Карл.

Дорте направляется в столовую. Там Уле накрывает стол для плотного завтрака: лососина с яичницей-болтуньей и богатый выбор мясной нарезки и сыров. Дорте помогает расставлять посуду.

– Говорят, ты принес хорошие новости?

– Дa, ты ведь догадалась какие?

– Никто не умер, – произносит она без выражения.

– Никто не умер. И они, похоже, не проболтались о том, что произошло.

– Невероятно.

– Должно же хоть в чем-то повезти. – Уле ставит на стол последнюю тарелку. – Знаешь, Дорте…

– Что?

– Когда за вами приедут, то… Ну, так получилось, что Элисабет тоже приедет с ними.

– Ну вот я с ней и познакомлюсь, – говорит Дорте как можно более нейтральным тоном.

– Дa. Мне жаль, что так вышло, но… Я тебе говорил уже, мне нужно время, чтобы переварить все, что произошло. Мне нужно подумать.

– Да нам всем не вредно подумать.

Уле разводит руки в стороны, и она дает себя обнять.

– А как Анетте себя чувствует? – спрашивает он, пряча лицо в ее волосах.

– Ни малейшего понятия.

– Не забудь, у нее ведь шок.

– Ничего, пройдет. Может быть, все будет как прежде.

– А ты этого хочешь?

– Вообще-то нет. – Она улыбается.

Звонит его мобильник; Дорте чувствует бедром, как вибрирует телефон. Увидев номер, Уле темнеет лицом. Дорте отходит в сторонку, но слышит, что голос у него озабоченный. Уле отвечает звонящему коротко и формально. Договаривается о чем-то, видимо, кто-то собирается приехать. Разговор заканчивается.

– Вот ведь черт… Не так уж мы легко отделались.

Дорте не сводит с него глаз. Изнутри ее опять начинает бить мелкая дрожь. Дорте знает, что услышит сейчас.

– Это из местной полиции звонили. Их начальник и еще один сотрудник подъедут сюда побеседовать со мной. С нами.

– Господи помилуй…

– Да уж. Они приедут вместе с людьми, которые должны увезти вас отсюда. Мне нужно поехать встретить их у развилки где-нибудь через час.

Дорте качнуло, и Уле обхватывает ее за плечи.

– Но мы же знаем, что говорить, правда? – Он чуть отстраняет ее от себя. – Правда же, Дорте? Это же ты придумала. А Ян Инге с самого утра ходит проверяет, чтобы все запомнили каждую мелочь, так что теперь уж все должны знать, что говорить.

– Мне кажется, меня сейчас стошнит.

– Послушай, Дорте. Они же понимают, что мы все потрясены случившимся. Ничего странного в том, что мы нервничаем, или плачем, или нас тошнит. Это все нормальная реакция. Справимся?

– Справимся, – повторяет Дорте.

Уле чмокает ее в лоб.

– Ну давай, сходи, позови их перекусить.

Потом идет к окну раздвинуть кружевные занавески, чтобы впустить побольше света. На пороге Дорте на мгновение останавливается и оглядывается. Старается запечатлеть в памяти эту картину. Красный передник Уле, белые занавески. И большое круглое блюдо с желтой болтуньей, эдакое солнышко посреди стола.