Дорте
На последнем взгорке машина забуксовала, и Дорте ужаснулась при мысли, что всего через пару часов тем же путем поедет отец. Дорога грунтовая, ее развезло почти на всем пути, под колесами глина. От шоссе до горного хутора всего-то несколько километров. Но этого точно более чем достаточно. Ели по сторонам раскисшей дороги с каким-то осуждением опустили насквозь промокшие ветви: это ты придумала. Именно эта мысль придет в голову каждому, подъезжающему к Иннсетре. Это Дорте придумала.
Дорте в своем репертуаре, скажет Анетте Яну Инге, когда их машина застрянет и колеса будут всё глубже погружаться в грязь. Дорте в своем репертуаре, приспичило же ей вытащить нас сюда на выходные в этот мрачный и промозглый октябрь.
Так ведь родители поженились в октябре, и на эти выходные тому стукнет как раз пятьдесят лет. Отмечать-то приличествует день в день, думает Дорте, приближаясь к двум толстым обрубкам бревна, покрашенным в темно-коричневый цвет. Видимо, они служат воротами. Дорте сворачивает с грунтовой дороги в эти ворота. Проехав немного вниз по неровному склону, она наконец видит хутор.
Дорте как наяву слышит, как будет брюзжать Анетте: ну да, но можно же было отпраздновать юбилей в гостинице рядом с домом. И отец скорее всего ее поддержит. Ведь тогда бы не пришлось тащиться в такую даль. Не пришлось бы паковать чемоданы, запирать дом на все замки, перенастраивать термостаты, чтобы температура в доме была пониже, выдергивать электроприборы из розеток, просить соседей доставать газеты из почтового ящика; заботы, сплошные заботы.
А Карл, интересно, что думает он? Ее брат-близнец держит свое мнение при себе, сидит себе, ухмыляется, будто все, что говорится и делается вокруг, пустое. Карл рано отдалился от них. Окончив школу, он не находил нужным ставить их в известность о том, где он, чем занимается. Но ему и добираться сюда дольше всех – из Марокко, куда он ездил на серфинг. Прислал ей только сообщение: окей, буду. Куда больше артачились все остальные – непонятно почему, им сюда езды меньше двух часов, даже полезно немного проветриться.
На первый взгляд тутошние строения кажутся маленькими и какими-то линялыми. Но что в такую погоду не выглядит серым и унылым? Ее коллега, вот только что отметившая здесь, на Иннсетре, свое пятидесятилетие, на все лады расхваливала атмосферу, обслуживание, еду и упирала еще на то, что хозяин хорошо разбирается в винах. В гостинице, где их семья обычно отмечает важные события, их ждало бы то же, что и всегда, и белое вино – полусухое – подали бы неохлажденным. Разве люди, прожившие в браке пятьдесят лет, не заслуживают чего-нибудь менее рутинного?
Дорте паркуется рядом с единственным на площадке автомобилем – не слишком чистым серебристо-серым фургоном. Осторожно спускает ноги на грязную землю. Белые кроссовки здесь определенно не к месту. Вытянув шею, Дорте пытается сопоставить окружающее с картинкой, которую ей показывали в городе. На ней хутор в освещении факелов выглядел колдовским и манящим. Но конечно же, ближе к вечеру хозяева зажгут факелы.
Небольшой двор хутора образован тремя зданиями. Двухэтажный бревенчатый дом застекленной галереей соединяется с деревянной пристройкой пониже. Прямо напротив деревянного домика стоит слегка покосившийся старинный амбар. В амбаре расположен дорогой номер, где она предполагала разместить родителей. Но Дорте сразу видит, что старая каменная лестница слишком крута для отца. Тогда, пожалуй, пусть родители лучше разместятся в главном здании, чтобы им не нужно было под дождем, если он не перестанет, таскаться через двор. А прогноз обещает затяжные дожди. Сильные ливни не прекращаются в Южной Норвегии уж скоро неделю. Вздохнув, Дорте поднимает глаза к небу. В какой-то момент казалось, что вот-вот развиднеется, но тучи над ее головой стянулись в мрачный сжатый кулак. На лоб падает несколько легких капель. Ну ладно, с погодой никто ничего поделать не может. А вот дорогой номер… Может быть, Анетте и Ян Инге более одобрительно отнесутся к этой поездке, если им достанутся кровать с балдахином и деревянный мини-бассейн?
Хлопает дверь, и Дорте оборачивается на этот звук. Из здания, которое, как ей думается, главное здесь, вышел мужчина. Стоит, вытирает руки о передник. В темноте крыльца яркими пятнами выделяются красный передник и белозубая улыбка.
– Не надо там стоять, промокнете! – кричит он.
Дорте достает из машины сумочку и шагает ко входу.
– Я так рано никого не ждал, – говорит мужчина, протягивая ей необсохшую пятерню. – Уле – это я. Как раз нарезаю овощи к сегодняшнему ужину.
– А я Дорте. Извините, что так рано заявилась. Мне хотелось немного обвыкнуться, пока не приехали остальные.
Уле придержал для Дорте дверь, и она прошла по короткому коридорчику к приемной. Там темно; хозяин зажигает свечи, приговаривая:
– Знал бы я, что вы приедете, разумеется, затопил бы камин.
– Да все хорошо.
Дорте плотнее запахивается в пальто. Перед большим белым камином расставлены столики и плетеные кресла, накрытые серыми и белыми овчинными ковриками. Приемная явно служит еще и баром. Зайдя за тяжелую сосновую стойку, Уле нажимает на какие-то кнопки. На полках за его спиной высвечиваются ряд за рядом разноцветные бутылки.
– Наверное, рановато для бокальчика за приезд? – смеется он, но не успевает она ответить, как он открывает лежащую на стойке папку. – Мы ведь договаривались, чтобы ужин подать в девятнадцать часов, да?
Его взлохмаченные волосы чуть длинноваты; когда он наклоняется над бумагами, прядь спадает на лоб. Он убирает прядку за ухо и вскидывает глаза на Дорте.
– Дa, я всем сказала, чтобы были здесь не позже шести.
– Вам сразу номер показать?
– Дa, но я тут засомневалась немножко… Я сначала планировала, чтобы лучший номер достался юбилярам. Но у отца была операция на бедре, и…
Глаза Уле светло-карие, бархатистые. Когда задумывается, морщит лоб. Потом опять улыбается.
– Пожалуй, ты права. Лестница там крутовата. Хочешь посмотреть?
Он берет ключ с прикрепленной к нему деревянной биркой. И ключ, и бирка непривычно большого размера. Снова придерживает для нее дверь. Спешит вместе с Дорте через двор. Теперь дождь стоит стеной, и ей приходится скакать зигзагами, чтобы миновать самые глубокие лужи. Уле уже скрылся в доме, а она только еще добралась до лестницы. Четыре высокие и неровные ступени, потом маленький темный коридор. Первое, что она видит, зайдя в комнату, – огромная кровать с балдахином. Каркас кровати покрашен в красный цвет и украшен тюлевым пологом. Рука Дорте так и тянется пощупать матрас, это не остается незамеченным Уле.
– Этой кровати двести лет, но матрас новый, гарантирую, что без блох!
Обойдя кровать, Дорте идет вслед за ним вглубь помещения. На небольшом возвышении оборудован мини-бассейн, она уже видела его на тщательно изученной странице интернета. Бассейн в форме бочки наполнен водой. Уле нажимает на кнопку, загорается красная лампочка.
– Я пораньше сегодня набрал воды. Целый час уже нагревается. Я правильно понимаю, что тебе с дороги хочется согреться?
Дорте взглядывает на него с удивлением.
– Ну не знаю… может быть, и не я здесь буду жить.
– Ну ты-то первая приехала! Конечно же лучший номер должен достаться тебе.
Дорте думает о сестре. Пожалуй, амбар покажется Анетте слишком деревенским. Как же соблазнительно сходить за сумками да и расположиться здесь!
– Я, пожалуй, лучше подожду, послушаю, что скажут остальные.
Дорте замечает, что вцепилась рукой в бортик бассейна. А Уле стоит так близко, что она ощущает исходящее от него тепло.
– Извини, – говорит он, и она спохватывается, что, стоя тут, мешает ему пройти. Дорте торопится убрать руку с бортика. Торопливо и неуклюже шагает назад, покачивается. Уле реагирует мгновенно, подхватывает ее под локоть и не дает упасть.
– Чуть не считается! – Приобняв ее и другой рукой тоже, он разглядывает ее с озабоченным выражением лица. – Все в порядке?
– Дa-дa, – бормочет она, чувствуя, как к лицу приливает кровь.
Он осторожно ведет ее вокруг кровати.
– Этот номер мы часто сдаем молодоженам. А иностранные туристы видят тут экзотику.
– Здесь очень красиво, – говорит Дорте. – Романтично.
После полутьмы амбара дневной свет режет глаза, хотя небо над хутором накрыло тучами еще плотнее. Остановившись в дверях, Дорте вглядывается в серую пелену дождя, скрывающую и вид, и те осенние краски, которые еще должны бы оставаться в природе. Не так она представляла себе празднование юбилея, планируя его. Сейчас же дождь будто пронизывает ее всю и смывает все, что она себе нафантазировала, думая об этой поездке; неспешные прогулки среди желто-красного великолепия, вылазку в горы с Карлом, шезлонги на террасе. Устроившись там, они наслаждались бы теплыми лучами солнца, видом на долину, бокалом терпкого сухого белого вина.
Уле остановился рядом с ней. Они стоят и молчат. Ему тоже несладко, конечно, принимать клиентов в такую погоду. Он моложе, чем Дорте представляла себе. Или моложавее, кто знает. Здесь, в горах, неплохо им живется, наверное. Свежий воздух, походы, местные продукты. Да еще и покой. Покой. Она глубоко вздыхает.
– Если хочешь, идем со мной на кухню, составишь мне компанию, – говорит Уле. – А то мне пора уже заняться ужином. Могу налить тебе бокальчик, пока ты ждешь приезда остальных.
Кухня на удивление индустриальная, строгая и аккуратная: много блестящих стальных поверхностей и две огромные плиты. На одном из столов высятся горы моркови, картошки и лука.
Меню они подробно обсуждали по телефону и электронной почте. Договорились, что в первый вечер будет подано фирменное блюдо – рагу из лосятины с домашними лепешками и органической сметаной с одного из хуторов в долине.
Уле достает из холодильника початую бутылку белого и наполняет два бокала. Бутылка тут же возвращается в холодильник, и Дорте не успевает разглядеть этикетку. Может быть, он хочет меня проверить, думает она, слегка вращая вино в бокале. Приближает бокал к носу. Сплошь цветочный луг. Что бы это могло быть? Хозяин подмигивает ей и принимается за овощи.
– Бери стул, садись, – говорит он, взмахнув ножом. Дорте подвигает к столу высокий табурет и садится, пристроив пальто на второй табурет.
– Прямо как в баре, – смеется она, устраиваясь поудобнее. Снова принюхивается к вину, потом осторожно пригубливает. Вкус менее цветочный, чем запах, но в носу ощущается легкий сладковатый аромат. Дорте ставит бокал на стол, смотрит, как сноровисто работает хозяин.
– Может, я помогу, раз уж все равно здесь сижу?
– Нет-нет, мне просто в компании веселее работается.
– Но разве ты тут совсем один?
– Элисабет надо было съездить в Осло. Так что сегодня вечером мне придется справляться в одиночку. Но завтра, к счастью, нас будет двое.
Уле вываливает в большую кастрюлю целый поднос порезанной моркови. Потом поднимает свой бокал, слегка кивает Дорте и отпивает глоток. И она тоже поднимает бокал; перекатывает вино во рту, прежде чем проглотить.
– Пытаюсь понять, что это такое мы пьем.
– Да ничего особенного. А ты пишешь о вине, да ведь?
– Дa, в разные журналы.
– Впечатляет!
– Да нет, вовсе нет. Я только недавно начала. Хорошо, что вообще что-то нашла, когда рекламное бюро, где я работаю, вынуждено было нас распустить на время.
– Ах ты черт. Из-за пандемии?
– Дa. – Дорте крутит бокал в руке. – Теперь я вернулась туда на полставки, и в общем-то меня это устраивает. Мне всегда хотелось писать, ну вот и…
– Может быть, я читал что-то твое? Мы выписываем несколько журналов о кулинарии и винах.
– Я постоянно пишу в один женский журнал. И еще время от времени для пары сетевых ресурсов.
Дорте спохватывается, что давно не проверяла мобильный. Сумка-то где? А, вот она, под пальто. Порывшись среди чеков и косметики, она нащупывает гладкий твердый гаджет. Два сообщения. Одно от Карла. Сразу забилось сердце. Все время опасаешься, что он откажется приехать. Так многое может ему помешать. Рейс отменят. Карл заболеет. Автомобиль сломается. Как же без Карла, он нужен тут. Дорте читает текст. По телу прокатывается волна облегчения, неся с собой едва заметные пузырьки алкоголя.
Дорте смотрит на спину Уле, открывающего холодильник. На его волосы, слегка вьющиеся на затылке. Они сразу и седые, и черные. Соль с перцем. Уле оборачивается и взглядывает на нее.
– Все в порядке?
Дорте отодвигает телефон.
– К счастью, да. Я боялась, что брат все-таки не сможет приехать. Но он только припоздает немного.
Уле включает газ, она не может отвести глаз от пляски синих языков пламени, пока он не закрывает их от нее, поставив на огонь сковороду. Не стоит Дорте больше пить. Нехорошо, если она будет под мухой, когда подъедут остальные. Но она уже распробовала вино. Просто не сразу. Оно больше не отдает цветами, но вкус у него по-прежнему богатый и свежий. Может, новозеландское какое-нибудь?
Еще по крайней мере час до приезда остальных. Карл пишет, что стоит в очереди на зарядку; неужели и правда завел электромобиль? Последней его машиной был битый фургон. Дорте предлагала подвезти брата, но он предпочел приехать на своей машине. Все предпочитают ездить на своих машинах. И зачем нам здесь столько машин, думает Дорте, четыре машины на шесть человек? Анетте с Яном Инге могли заехать за отцом с матерью, им по пути, но родители настояли на том, чтобы ехать на своей машине. Они вечно боятся оказаться обузой для кого-нибудь. Особенно для собственных детей.
– Как дожарю мясо, могу тебе и другие номера показать. А потом затоплю камин.
Дорте кивает и отпивает еще вина. Она вдруг осознает, в каком она была напряжении. И как хорошо отогреться, почувствовать, что постепенно скованность отпускает. Вот теперь она на самом деле начинает радоваться встрече с родными.
Анетте
– Почему в номере норвежской гостиницы не бывает больше двух вешалок? – вопрошает Ян Инге. Он стоит перед узким платяным шкафом и держит в руках две белые рубашки.
– Кто его знает, может, крадут, – говорит Анетте. – Но мы-то мотаем на ус? – И она с улыбкой извлекает из своего чемодана четыре вешалки. Просияв, Ян Инге тянется за ними.
– Ну ты молодчина.
– Не забыть бы только забрать их потом домой. Ты ведь не расстроился, что я отказалась от большого номера, правда?
– Да нет, меня все устраивает. Особенно если подумать о Лабане. Нехорошо было бы оставлять его там одного.
Два легких удара хвостом по краю собачьей лежанки показывают, что лабрадор услышал свою кличку. Он взглядывает на них, не поднимая головы. Два черных блестящих глаза среди черной шерсти.
– Прогулочка та еще у нас с тобой получилась, Лабанюшка, – говорит Ян Инге, тяжело плюхаясь на кровать. Хвост принимается вилять быстрее. Ян Инге наклоняется погладить пса по голове, потом со вздохом и пристаныванием стягивает с себя брюки.
– Мы с Лабаном минут пять были на воздухе, не больше, а вымокли насквозь. А у меня с собой только эти брюки, да еще костюмные.
Закончив распаковывать чемодан, Анетте задвигает его под кровать.
– Неужели так уж сильно промокли?
– А ты потрогай! Не хватало снова простудиться.
– Может, я попробую высушить твои брюки феном?
– Не получится. Вот смотри, штанины снизу сплошь заляпаны. Нет, придется надеть костюмные брюки со свитером.
Он берет мокрые брюки и скрывается в ванной. Анетте вздыхает и садится на кровать, на то место, где сидел муж. Наклоняется почесать животик псу. Красавчик наш. Лабан покряхтывает и ворочается, подставляя пузо. Запах теплого и влажного собачьего живота даже приятен. Она снова вздыхает. Гостиница производит вполне приятное впечатление, хозяин тоже, но в такую мерзкую погоду проведенные тут дни покажутся нескончаемыми.
– А ты обратил внимание на Дорте? Когда она вышла нас встретить. Глазки-то блестели, – громко говорит она.
– Да? Я не заметил, – доносится из ванной.
Ян Инге открывает кран, пускает воду. Чистит зубы, слышит Анетте.
Они договорились, что постараются видеть в этой истории хорошее. Дорте хочет как лучше, просто она привыкла всеми распоряжаться. Командует, указывает, вечно придумывает что-то новое. Вот как теперь, вытащила их сюда, не подумав, что пожилые люди не так уж любят сюрпризы. Родители чувствуют себя лучше всего в привычной обстановке, вылазки вроде этой – ненужная встряска для них. Видно было, как устал отец в дороге. А кому пришлось бежать к машине с зонтиком, чтобы они не промочили ноги? О подобных вещах Дорте не думает. Ян Инге тоже подскочил, помочь с чемоданом. Неудивительно, что промок.
Вот он появляется из ванной в семейных трусах и майке.
– Жду не дождусь посмотреть на новую машину Карла. Вроде он стоял в очереди на зарядку, как сказала Дорте. У него что, есть деньги на электромобиль?
– Что-то не верится. Может быть, он его арендовал.
– Он же вечно был помешан на экологии. Но поехать на электромобиле сюда?
Анетте пожимает плечами. Лабан издает недовольный звук, как бы привлекая внимание к тому, что почесывание живота прекратилось. Анетте еще пару раз проводит ладонью по гладкому меху и поднимается. Переодеваться в номере вдвоем тесно, но в конце концов дело сделано. На нем костюмные брюки и синий джемпер, на ней видавшая виды черная юбка-колокол и широкая цветастая блузка, скрывающая расплывшуюся талию. Анетте расползлась за последний год, в такт с приливами и перепадами настроения. Она всматривается в свое и мужа отражение в темной поверхности окна. Снаружи по стеклу стекают потоки воды, из-за этого их фигуры выглядят странно искаженными, как на слишком ярко освещенной сцене.
– Я сейчас, – говорит она, берет косметичку и уходит в ванную.
Когда она возвращается в комнату, Ян Инге стоит там, засунув руки в карманы. Прямой как шпала. Ее муж. Она почти уже и не замечает его, а он совсем не замечает ее. Она могла бы выйти с тушью, полосками размазанной по щекам, он бы и не пикнул. Она берет его под руку.
– Ну пойдем. Придется выгулять Лабана после ужина.
Она старается не смотреть на собаку, но, когда они выходят из номера, спиной чувствует разочарованный взгляд лабрадора. Коридор освещен плохо. Если у входа все выглядит притягательным, светлым, современным, то в этой части комплекса с восемью-десятью номерами обстановка попроще. Номер, который достался им, расположен вплотную к застекленной галерее, ведущей к приемной. Два удобных кресла в галерее повернуты в сторону темноты за окнами. Раздвижная дверь ведет на террасу, покрытую кучками мокрой пожухлой листвы. Насладиться пребыванием на открытом воздухе не получится. Но в фонарях, двойники которых полыхают в оконном стекле, теплым светом горят стеариновые свечи. Из приемной доносится негромкая джазовая музыка. У стойки притулился Карл, на плече у него висит огромная сумка. Ярко-желтая, на боку угловатые черные буквы. Какая-то спортивная марка, не знакомая ей.
– Сеструха! – восклицает он, спуская сумку на пол. Он выше и ее, и Яна Инге, и когда обнимает их, они носом утыкаются ему в грудь.
– Я так рад, что добрался наконец! Все уже тут? Я чуть не застрял по дороге…
Ян Инге вышел на крыльцо и приоткрыл входную дверь. Площадку между домами освещают только пара слабых лампочек, от факелов хозяину пришлось отказаться, слишком уж ветрено, и дождь льет как из ведра.
Ян Инге осматривается.
– А где твоя машина? У тебя ведь новая?
Карл расплывается в улыбке.
– Новехонькая. Это наш фирменный автомобиль!
– Фирменный? – спрашивает Анетте.
Мужчины топчутся на крыльце, Анетте довольствуется тем, что выглядывает в дверь. Рядом с их черным “гольфом” стоит маленький зеленый грузовичок. Она пытается разобрать логотип.
– Call of – “Call of the Wild”[1], – сияя улыбкой, оборачивается к ней Карл. Зубы у него невероятно белые. Наверное, кажутся еще белее из-за того, что он так загорел. Его жизнь проходит под солнцем. Когда люди спрашивают, чем занимается ее брат, Анетте толком не знает, что ответить. А, мой младший брат, он занимается серфингом. Нет, он не какой-нибудь лоботряс, он инструктор. А еще он катается на сноуборде. Иногда он учит людей кататься на лыжах. В семье давно уже не пытаются отслеживать, где он находится в то или другое время. Вот теперь он, значит, приехал из Марокко. Прошлым летом он ошивался на западной окраине Норвегии, на полуострове Стад; они узнали об этом из присланного Дорте отцу с матерью репортажа о тамошних серфингистах. Мать глаз не могла оторвать от фотографии сына, красующегося под гребнем мощной волны. Какой же он сильный.
Вот так он и живет. Анетте щурится, пытаясь сквозь дождь получше разглядеть в темноте машину. Так теперь, значит, у него своя фирма?
Анетте возвращается в дом, а следом за ней и Карл с Яном Инге. Говорят о машинах. Яна Инге хлебом не корми, дай поговорить о машинах. Больше никому в семье это не интересно. Но сейчас и у Карла в голосе звенит восторг. Наверняка он пытается убедить Яна Инге в преимуществах электромобиля. Ну-ну, это будет непросто.
– Ага, вот и наши юбиляры! – радостно восклицает Анетте. И действительно, вот они. Отец, как обычно, на шаг впереди. Хотя у него имплант бедра. Отец высок и сутул, пресловутая несгибаемая береза в шторм, символ силы духа норвежцев[2]. На лице у матери, увидевшей торопящегося обнять их Карла, расцветает лучезарная улыбка. Подхватив мать под руку, Карл ведет ее к креслу возле камина. Анетте спешит убрать с дороги тяжелую сумку брата.
– Как хорошо, что мы тут все вместе, – говорит мать, гладя Карла по щеке, и усаживается в кресло.
– А где же Дорте? – спрашивает отец. Он так и стоит посреди комнаты.
– Небось нежится в бассейне, – улыбается Анетте. – Мне кажется, она была рада, что больше никто не захотел поселиться в дорогом номере.
– Да уж нет, фу. В такую погоду лучше нос из дому не высовывать.
– А меня никто не спрашивал, не хочу ли я номер с бассейном, – говорит Карл.
– Раньше приезжать надо, – усмехается Ян Инге. – Не терять время в очереди на заправку.
– Ладно, пойду распакуюсь.
Повесив сумку на плечо, Карл забирает со стойки ключи.
– Смотри не копайся, – кричит мать ему вслед. – Ведь мы сейчас садимся за стол? – обращается она к Анетте, устроившейся на соседнем кресле.
– Через десять минут. Папа, иди и ты посиди с нами!
Отец не отвечает. Повернувшись к ним спиной, он рассматривает одну из многочисленных черно-белых фотографий в рамках, развешанных на стенах приемной. Видимо, это все сцены из жизни хутора в прежние времена. Над камином же висит большая абстрактная картина маслом. Резкие оранжевые мазки, сходящиеся в окружность. Может быть, это солнце так изображено? Как бы то ни было, никакого другого солнца им здесь не видать.
Потрескивание дров в камине сливается с шумом дождя. Время от времени налетает такой сильный шквал, что заглушает своим мощным завыванием все прочие звуки. Должно быть, всю ночь будет хлестать. Так что какая бы погода завтра ни была, развезет так, что не погуляешь, ужасается Анетте. Придется им, хочешь не хочешь, торчать здесь, укрывшись за этими тяжелыми бревенчатыми стенами. Отец осатанеет. Дома он всегда находит себе дело: покрасить забор, помыть машину, покосить газон, вычистить водостоки, выкопать канаву. Он ненавидит быть в центре внимания, выслушивать поздравительные речи. Анетте знает, что у него душа не лежала к этой поездке, он чуть ли не открытым текстом говорил это.
– Пойду схожу за ней, пожалуй?
Отец стоит у окна, выходящего во двор. Прищуривается, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь струи воды. Анетте поворачивается к нему, плетеное кресло под ней издает противный скрип.
– Нет, папа, не нужно. Ради бога, не выходи под дождь.
– Но ведь уже семь часов? – спрашивает мать.
В дверях появляется Ян Инге, ходивший посмотреть, как движутся дела в столовой.
– Все готово, – говорит он. – Стол накрыт, свечи зажжены, а запах просто божественный.
– Но мы же подождем Карла и Дорте, правда? Куда спешить-то? – Анетте сама слышит, как резко звучит ее голос.
– Конечно-конечно, – бормочет Ян Инге, подвигая себе кресло.
– Как хорошо у тебя лежат волосы, мама, – спешит вставить Анетте. Она знает, что накануне мать побывала в парикмахерской. А когда Анетте заходила к родителям последний раз, мать показала ей купленное специально к юбилею новое платье. Наверняка она придержит его до завтрашнего вечера. До круглой даты. Анетте подозревает, что мать на самом-то деле ждала этой поездки, хотя ахала и охала не меньше своего супруга. Супружника, так она его называет. Вот сейчас супружник подошел к камину и бросил в него полешко. Пламя вспыхивает целым веером искр.
– Ну зачем, – вздыхает мать. – Мы же скоро садимся за стол.
– Уютнее с огнем в камине, – говорит Ян Инге.
Потянуло сквозняком, искры в камине вспыхнули с новой силой. Отряхнув в тесной прихожей зонтик, входит Дорте.
– Ой, дверь закрывай как следует, – говорит Анетте. – Сквозняк.
Чтобы дверь закрылась плотнее, Дорте приходится пнуть ее ногой. Длинные, не вполне обсохшие волосы Дорте распущены по плечам. Она переоделась в светлый джемпер с капюшоном и в джинсы с бахромой и блестящими заклепками на карманах. Вот так, значит, одеваются теперь женщины в Осло, думает Анетте. В тридцать ли, сорок или пятьдесят лет. Отчетливее, чем когда-либо, она осознает, что принадлежит иному поколению, чем брат и сестра. Между ней и близнецами разница в десять лет, но кажется, что все двадцать. Может быть, из-за того, что ни Дорте, ни Карл не завели семьи, у них нет детей. Может быть, из-за того, что оба они одеваются так же, как Анеттины дочки и их друзья.
– Вот и наша водяная нимфа, – улыбается отец.
– Ага, завидуйте мне. – Подойдя к отцу, Дорте одной рукой обнимает его за плечи. – Бассейн просто чудо. Если захочется посидеть в нем, заходите, попробуйте!
– Я хочу! – Карл ступает в мерцающий круг света от горящего в камине огня. Дорте снимает руку с отцовского плеча и бросается брату на шею.
– Успел-таки! – Обернувшись к остальным, она разводит руками. – Ну вот мы все и в сборе. Разве не здорово!
Здорово. Слово звучит в каминной резко и пронзительно. Никто не знает, как отозваться на этот возглас. Кто-то бормочет “ну да”, а Карл, натянуто улыбнувшись, похлопывает сестру по спине. Как на заевшей кинопленке, показывающей один и тот же кадр. У Анетте свело шею, это она неудачно повернулась в кресле. Надо бы вернуться в прежнее положение, лицом к родителям, сказать, что, конечно, здорово, так классно. Но она впала в ступор. Анетте видит Яна Инге, видит Дорте и Карла, а из-за их спин появляется идущий из столовой Уле, хозяин. Хлопнув в ладоши, он снова запускает показ кинопленки.
– Ну что ж, я рад приветствовать всех вас у нас, на хуторе Иннсетра. Прошу к столу!
Дорте
Она заранее спланировала, кого куда усадить, но отец устремился вперед и плюхнулся на ближайший стул. Остальные потянулись за ним, а не может же Дорте заставить их пересесть. Она-то думала, что разместит Карла рядом с матерью, но туда уселась Анетте. А они и так частенько видятся. Дорте досталось место с угла, напротив нее отец, а рядом – Карл. Не так она это себе представляла. Но все уже включились в общий разговор. Устраиваются поудобнее, разворачивают салфетки.
Когда она вечером чуть пораньше заглянула в полутемную столовую, помещение выглядело блекло. Теперь же стол освещают живые свечи в начищенных до блеска латунных подсвечниках. На бревенчатых стенах тоже закреплены подсвечники с зажженными сальными свечами. От этого по комнате разливается неяркое мерцающее сияние. Кружевные занавески, хлипкая защита от черноты и сырости за окном, задернуты, но звук барабанящего по стеклу дождя приглушить не могут.
Мать обнаружила, что тарелки тут такие же, как в сервизе, подаренном им на свадьбу, только другой расцветки. Вот так совпадение! Отец возражает, что это не так, не помнит он такого сервиза. Мать стоит на своем. Они всегда друг друга поддерживают, но в то же время каждый старается выказать свое превосходство – не сильно, но явно выпячивая свою роль. Ян Инге, как обычно голодный, набрасывается на лепешки и сметану. Сама же Дорте ищет глазами вино. На столе одни только кувшины с водой. Дорте встает и наливает всем воды.
Но вот Уле несет две бутылки вина и штопор. На нем все тот же красный передник. Или, может быть, он заменил его другим. Накрахмаленным, наглаженным, без единого пятнышка. Хозяин останавливается у торца стола и снова с улыбкой приветствует собравшихся, откупоривая в то же время одну из бутылок. Разглядев этикетку с белой птицей, Дорте одобрительно кивает.
– Я полагаю, вы все проголодались, – говорит Уле. – Поэтому не будем тянуть с ужином. Не стану сегодня подробно рассказывать вам историю хутора. Подождем до завтра.
Понюхав пробку, он подмигивает Дорте.
– Выбор вина к завтрашнему обеду подробно обсуждался с винным экспертом вашей семьи. Но сегодня за столом главный я. И к традиционному рагу из лося я решил подать бутылочку “Коломбье Кроз-Эрмитаж”.
Показав всем этикетку на бутылке, Уле начинает разливать вино. Винтаж он не называет, сообразив, видимо, что аудитории это не слишком интересно. Первыми наполняет бокалы золотых юбиляров. Дорте в последнюю очередь. Когда он наполняет ее бокал, Дорте замечает, что в каждый он налил абсолютно одинаковое количество.
– Сейчас вернусь, – говорит он и удаляется с пустой бутылкой.
– Пора поднять бокалы! – говорит Дорте и так и поступает. В пламени живых свечей вино мерцает глубоким красным сиянием – священное, ясное и сияющее пространство, куда они могут торжественно вступить. Все пятеро подчиняются ей, тоже поднимают бокалы, обмениваются взглядами. Испытующими? Любящими? Или просто вежливыми? Неужели никто ничего не скажет? Придется Дорте самой.
– За вас, Анна и Юн!
Мать с отцом смущенно улыбаются, но послушно чокаются друг с другом. Но вот появляется угощение. От большой кастрюли, которую Уле ставит на стол, поднимается благоухающий пар. Уле вонзает в нежную массу из мяса, томатов и овощей огромную ложку. Слегка поклонившись, удаляется. Ужин подан.
Карл берется накладывать рагу, просит мать дать ему свою тарелку. Когда он протягивает за ней руку, Дорте видит на рукаве темно-зеленого джемпера эмблему, которой она раньше не замечала. Воющий волк и слова, которые она пока не успела разобрать. Но пока не утолен первый голод, она выбрасывает это из головы. Вот Ян Инге поворачивается к Карлу и просит его рассказать о своей фирмe.
Карл кривится и говорит, что лучше они потом это обсудят. Но теперь уже все за столом навострили уши.
– Что за фирма? Ты основал дело? – спрашивает Дорте.
Мать смотрит на Карла и прекращает жевать, отец же невозмутимо просит Яна Инге передать лепешки.
Карл поворачивается к Дорте:
– Дa, мы с одним приятелем основали компанию.
– Call of the Wild, – тщательно выговаривает Ян Инге. Ирония в его голосе слышна невооруженным ухом. Теперь и отец поднимает глаза на сына. Но тут же снова переключается на еду. Старательно разрезает лосятину на совсем мелкие кусочки. Что-то с зубами? Дорте разглядывает эмблему внимательнее.
– Поздравляю, – говорит она. – Надо же, собственная компания? С эмблемой и всякими прибамбасами?
– И с фирменным автомобилем, – вставляет Анетте.
– А чем будет заниматься ваша компания? – спрашивает Дорте.
– Мы будем организовывать туры, – отвечает Карл. – Подальше от человеческого жилья. Для небольших групп, которые хотели бы теснее познакомиться с жизнью природы.
– А… когда это вы успели? – Дорте не может скрыть изумления. – В смысле, ты же месяцами не вылезал из Марокко, и вообще…
– Я там едва месяц провел, – сухо откликается Карл. – А интернет и в Марокко есть.
Положив нож и вилку, он поднимает глаза на собравшихся за столом.
– Мы уже давно готовились основать свою компанию. Но мне не хотелось рассказывать об этом, пока не дошло до дела. Первые туры мы запускаем сразу после Нового года. Езда на собачьих упряжках по Финнмаркскому плато, под северным сиянием.
Брат распространяется о сафари в лесной глуши, о вылазках на побережье в поисках белохвостого орлана, а в глазах сестры Дорте видит скепсис. Кит, овцебык, рысь, волк. Отец размеренно и сосредоточенно жует, лицо невозмутимо. Но Дорте догадывается, о чем думает директор народной школы на пенсии. Еще одна затея. Еще один закидон младшего сына. Сына, который так и не удосужился получить хорошее образование. Как он собирается руководить компанией? Что он понимает в экономике и бухгалтерии?
Дорте подозревает, что отец с матерью смирились с мыслью, что сын никогда не образумится. А он на тебе, взял да основал компанию. В такое беспокойное время. Заботы, сплошные заботы.
Немного обидно, что брат не поделился с ней своими планами. Хотя он постоянно в разъездах, они всегда рассказывали друг другу все. Во всяком случае, она так думала. Дорте набирает в легкие воздуха и снова поднимает бокал.
– Какая замечательная новость, Карл! Удачи вам!
Карл с благодарностью улыбается ей. Ее красавчик брат. Бравый, светловолосый. Свободный. Ждали-то последыша – “пока не поздно”, как говорит мать, а родились двойняшки. Наверняка для немолодых родителей ходить за ними было не очень-то легко, тем более что оба много работали. Но зато Дорте и Карл часто бывали предоставлены сами себе. Они похожи друг на друга, хотя и не однояйцевые. Парочка непосед. Парочка непутевых. От этих толку не дождешься. Внуков, например.
На самом деле Дорте была бы рада распорядиться жизнью иначе. Поселиться в просторном доме с мужем, детьми и собакой. Но вот не сложилось. А теперь Карл, который, казалось, всегда был доволен своей скитальческой жизнью, решил немного остепениться. Дорте ощущает растерянность и беспокойство. Но он улыбается ей так тепло. По крайней мере, на Карла она может положиться.
Хозяин тут как тут, спрашивает, все ли в порядке. Да, все в порядке. Угощение удалось, все наворачивают с аппетитом, кастрюля кажется какой-то бездонной. Он откупоривает еще одну бутылку, наполняет бокалы и тихонько выскальзывает из комнаты. Каждый раз при его появлении Дорте кожей ощущает легкое покалывание; накрахмаленный красный передник, стройное тело у торцового конца стола, вплотную к ее правой руке. Покалывание переходит в онемение, распространяющееся на плечи и потом дальше по телу. Лишь бы не захватило сердце, не парализовало голову. Она наказывает себе не распускаться; знает, что нельзя.
Дорте берется за ножку бокала, но передумывает и отпивает воды из стакана. Ведь еще много за чем нужно проследить, нужно постараться не пить быстрее других. Это трудно, мать с отцом пьют совсем понемножку. Они любят вино, но не привыкли напиваться. Если Дорте не возьмет себя в руки, скоро ее ждет шутливое замечание от сестры и шурина. Винный эксперт семьи. Отличный повод для поддразнивания. Эти двое считают дегустацию вин выпендрежем и только. Они и о рекламном менеджменте как таковом невысокого мнения, как ей дали понять.
Но сейчас все внимание направлено на Карла. Дорте может расслабиться. Она обводит пальцем вышитый на скатерти узор – цветущую ветку, вьющуюся по столешнице. Дорте все еще досадует на то, как неудачно все сгруппировались за столом. Ну хотя бы сели через одного, мужчина, женщина! А теперь стол будто отяжелел из-за того, что с ее стороны сидят двое мужчин, а напротив – две женщины. Одну сторону стола будто тянет к полу, в то время как другой конец, где сидят она и отец, легонько приподнялся, как нос лодки, которая вот-вот пойдет ко дну.
– Вкусно, папа? – осторожно спрашивает она через стол. Он не слышит вопроса, но замечает на себе ее взгляд и недоуменно распахивает глаза. Пронзительно голубые.
– Что ты говоришь, девочка моя?
Она так до конца и не разобралась в том, как он относится к работе дочери в рекламе; к тому, что вполне уже взрослая дочь так и не создала семьи. Но он называет ее “девочка моя”. Дорте знает, что брат и сестра считают ее отцовской любимицей. Но почему бы и нет? На лице у матери, когда она смотрит на Карла, всегда появляется совершенно особенное выражение, особый блеск в глазах, губы сами складываются в улыбку. А старшую дочку она считает едва ли не святой. Ведь Анетте пошла по стопам матери, выучилась на медсестру. Но мать прошла специальные курсы и стала акушеркой, Анетте же двинулась по административной линии и теперь занимает довольно важную должность в отделе здравоохранения местного муниципалитета. Уважаемое положение. Постоянная зарплата. Хорошие пенсионные перспективы. Но самое расчудесное достижение Анетте в глазах родителей, да и в ее собственных, это деторождение. Производство на свет двух красивых, здоровеньких дочек. Еще одна пятерка в дневник – за то, что она по-прежнему замужем за одним и тем же мужчиной. Тоже служащим муниципалитета. Начальником технической службы. Надежным и солидным.
Не так давно Дорте случайно услышала разговор матери с одной из подруг. Чуть слышно вздохнув, мать сказала:
– Она однажды чуть не вышла замуж.
Сколько десятилетий потаенных вздохов вместила в себя эта фраза! Да Дорте и самой приходила в голову мысль, что надо было пойти замуж за спутника своей юности. Они были парой больше восьми лет и начали уже понемножку планировать свадьбу, как вдруг разбежались, к недоумению всех окружающих. Она теперь даже не помнит, из-за чего разгорелся сыр-бор. Взаимная усталость, паника, недопонимание. Поженись они тогда, она была бы теперь по крайней мере разведенкой. Все-таки статус разведенной женщины куда выше, чем у той, что никогда не была замужем.
С единственным сыном все обстоит иначе. O Карле мать говорит, что у него не было времени перебеситься. В ее голосе слышны любовь и забота. И кто знает? Может, Карл еще и перебесится. Он мужчина, время на его стороне. Вот сейчас брат сидит и пытается кусочком пресной лепешки выскрести тарелку дочиста; не очень-то у него получается.
– Я так рада, что ты смог приехать, – говорит она тихонько.
– Ну как бы я не приехал, сестренка, – отвечает он, вытирая пальцы о салфетку, закрывающую ему колени. – Такое рагу из лосятины я бы ни за что на свете не хотел упустить!
– А что это за приятель, вместе с которым вы основали компанию? Я его знаю?
– Нет, не думаю. Амунд хорошо изучил природу Севера, а я собираюсь подыскать хорошие места здесь, в Южной Норвегии.
– Вы и иностранцев будете приглашать?
– Конечно.
Отец, крякнув, вмешивается в разговор.
– Думаешь, все так и ринутся в страну, где чуть не извели китов, чтобы посмотреть на других животных, которых скоро изведут?
Не успевает Карл возразить, как отец продолжает наскоки:
– Приедут, чтобы увидеть рысь и волка? А знаешь ли ты, сколько диких животных осталось у нас в стране?
– Насколько мне известно, в Норвегии водится от пятидесяти до семидесяти волков. И чуть больше трех сотен рысей. – В голосе Карла слышится вызов.
– Ну желаю успеха в их выслеживании.
Отец вонзает вилку в большой кусок моркови и принимается усердно жевать.
Дорте косится на Карла. Давно уже брат не поддавался на подначки отца, выказывавшего скептическое отношение ко всему, что собой представляет сын и чем занимается. Но на сей раз уж очень неожиданным был отцовский выпад. Чтобы перевести разговор на другую тему, она спрашивает:
– Значит, ты еще какое-то время побудешь здесь? В смысле, в Норвегии?
– Дa, с этих пор все наши дела и помыслы отданы этой стране!
Карл подмигивает ей, и они тихонько чокаются. Анетте видит это и решает воспользоваться моментом.
– Может быть, выпьем за тех, кто не смог сегодня быть с нами, за Каролину с Кристиной?
Все поднимают бокалы. Мать ставит свой на стол, не пригубив. Дорте склоняется над столом, ловит взгляд Анетте:
– А как дела у Каролины? Она все еще в Бразилии?
– Дa, мы раз в неделю созваниваемся с ней. По ее словам, работа очень интересная.
– А это не опасно? – спрашивает мать.
Нетрудно понять ее беспокойство. Дорте представляет себе племянницу на полевой работе либо стоящей между искривленными и обугленными деревьями, либо бредущей по дымящимся руинам маленьких деревушек. Каролина участвует в документировании того, как вырубка дождевых лесов Амазонии сказывается на живущих там людях.
Поначалу ни Анетте, ни Ян Инге не слишком обрадовались, когда старшая дочь решила изучать антропологию, Ян Инге даже назвал ее “дурацкой специальностью”. Но теперь он, похоже, гордится этим выбором.
– Конечно, это не совсем безопасно, но практические навыки у них уже хорошо отработаны, – говорит он.
– Жаль, что ни одна из девочек не смогла приехать. – Произнося эти слова, Дорте осознает, что на самом деле вовсе так не думает. Она привязана к своим племянницам. Но на этом торжестве, в этой обстановке, правильнее обойтись шестеркой присутствующих. Тем не менее реплика Дорте дает Анетте основание полагать, что следует встать на защиту младшей дочери. Дело в том, что Кристина предпочла в эти выходные гулять на студенческом празднике.
– Семестр только начался, важно завязать знакомство с другими студентами, – говорит Анетте, и Дорте торопится кивнуть и сказать, что все понимает. Про себя же она задумывается о том, по-прежнему ли Кристина накачивает губы. Славное девчачье лицо будто распялено и вывернуто наизнанку. Каролина и Кристина как день и ночь. Как ни странно, такое часто бывает с братьями и сестрами.
– Как неприятно, – вырывается у матери.
– Что неприятно?
– А прислушайтесь.
Все слушают, не шевелясь. Дождь хлещет не только по окнам; давит, прижимает со всех сторон.
– Во всей Южной Норвегии объявлен желтый уровень опасности, – бормочет отец.
– Вообще-то его уже подняли до оранжевого, – вставляет Анетте. – Но не везде, только в самых уязвимых районах.
– Ох уж этот уровень опасности, – отмахивается Карл. – Метеорологи так легко разбрасываются предупреждениями об опасности, что перестаешь относиться к этому серьезно.
– В этих стенах нам в любом случае ничто не грозит. – Ян Инге тянется за гигантской ложкой и чуть смущенно спрашивает. – Никто больше не хочет добавочки?
Анетте, сжав губы, наблюдает за тем, как муж горкой вываливает на тарелку рагу из лосятины.
– Когда мы уезжали из дома, река поднялась до самого березняка, – говорит мать.
Дорте пытается представить себе эту картину. От реки до крохотной березовой рощицы довольно далеко. Значит, вода поднялась сильно. Чуть в стороне за этим березняком располагается участок дачной застройки, где у матери с отцом стоит одноэтажный домишко с чудесным видом на реку. Они купили этот деревянный домик, когда отец вышел на пенсию и пора было освободить служебную квартиру в доме для сотрудников школы. Гулять по рощице одно удовольствие. Когда Дорте последний раз навещала родителей, река поднялась так высоко, что вода струилась по лугам, тянущимся от самого забора. Но то было весной. Весенний паводок случается каждый год, только разной силы. Дорте поднимает бокал, но ставит его на место, злясь на себя за то, что никак не может расслабиться. Она с болью сознает, что это торжество – ее и только ее сомнительная заслуга. Во всяком случае, это она настояла на том, чтобы отпраздновать его в месте, где никто из них раньше не бывал. Кто же мог знать, что погода так подкачает? Теперь родители будут все выходные волноваться и переживать: что будет с домом, с садом, не выйдет ли река из берегов. И будут укорять Дорте. Не в открытую, но раздражение будет прорываться в мелких комментариях, в переглядываниях. Дорте-то думала, что стоит всем добраться до места и увидеть, какая тут красота, и они будут довольны. Но за кружевом занавесок дождь хлещет по стеклу с той же силой, как когда едешь в машине через автомойку.
– Вроде бы больше всего осадков примет на себя юго-запад, – говорит Карл.
– Ну и ну, хорошенькое дельце.
Отец отодвигает тарелку в сторону.
– Мы должны посмотреть новости, – говорит мать. – Телевизор-то тут есть?
– Конечно, есть. Но сначала десерт, – говорит Дорте.
Фитнес-часы на запястье у Карла крупными цифрами показывают 19:59. Рука Дорте снова тянется к бокалу. Их ждет нескончаемый вечер. Их ждут нескончаемые дни.
Карл
Неуклюжий от счастья, что больше не надо томиться взаперти, в приемную заявляется Лабан. Карл едва успел почесать пса за ухом, как тот двинулся дальше, помахивая хвостом. Остальные сидели, развернув кресла спиной к камину, лицом к экрану телевизора, но теперь торопятся убрать бокалы и чашки, чтобы их не смахнуло хвостом. Возвращается выпустивший собаку Ян Инге и пристраивается у стойки рядом с Карлом.
– Такой бар вроде называется честным – или нет?
– Не знаю. По-моему, хозяин тут и за бармена тоже.
– Дa уж, сегодня вечером ему не присесть.
Из кухни слышится брякание посуды. После десерта все были приглашены на кофе в холл, к камину. Ян Инге не прочь дополнить кофе коньяком.
– Подожди, – говорит Карл. – Пойду спрошу его.
Уле на кухнe, смывает соус с тарелок и ставит их на решетки посудомоечной машины.
Увидев Карла, он отряхивает воду с рук и вытирает их о передник.
– Вам налить чего-нибудь из бара?
– Угадал. Но нам не горит.
Уле тут же направляется к бару, при этом совсем не суетится. Стойкий парень, думает Карл, по пятам за ним выходя к бару. Ян Инге получает свой коньяк и устраивается вместе с остальными в уголке перед телевизором. Карл берет себе виски. Пока Уле разливает напитки, к бару подходит Дорте, изучает винную карту. Вид у нее несколько нерешительный.
– Ничто не соблазняет? – спрашивает Карл.
– Расслабься, позволь и себе виски!
Уле с лукавой улыбкой подносит бутылку к лицу Дорте. Флиртует с ней, что ли? Карл присматривается к сестре. С распущенными и чуть взлохмаченными волосами она выглядит на тридцать с небольшим. Только приглядевшись повнимательнее, заметишь птичьи лапки в уголках глаз, складочки возле губ. За много лет приятели Карла не раз комментировали привлекательную внешность его сестры. К удивлению Карла, она и правда просит виски, и Уле достает еще два бокала.
– Я тоже тяпну немножко за компанию с вами.
– Вся молодежь в баре, – усмехается Карл, бултыхая кусочки льда в своем бокале. Смотрит, как там те, у телевизора. Над спинками плетеных кресел торчат три седых макушки и одна почти полностью гладкая черепушка. Карл непроизвольно улыбается, увидев, что Лабан пристроился возле кресла отца, сохранившего на удивление густую шевелюру. Отец не обращает на пса внимания; именно такое поведение, похоже, и нравится собакам. Не отрывая взгляда от экрана, отец рассеянно почесывает Лабана за ухом. Показывают нескончаемый ряд репортажей о ненастье. Журналисты в плащах и куртках, на севере и юге, востоке и западе страны, промокшие и продрогшие на ветру, цепляются за свои мохнатые микрофоны. Зачем посылать их на природу в такую непогоду? Строго говоря, ничего нового в мощных порывах ветра и проливном дожде нет.
– Уж какая есть, не навсегда же, – говорит Карл. – Я про погоду.
Потом все замолкают, внимательно всматриваясь в большой телевизионный экран. Карл был бы не прочь обсудить свои планы с хозяином, но дожидается, пока сестра отойдет в сторонку. Не хотелось бы, чтобы создалось впечатление, будто он заявился на это торжество, преследуя исключительно собственные интересы. Но нельзя отрицать, насколько удачно для него, что выбор Дорте пал именно на хутор Иннсетра. Они с Амундом как раз искали подходящее для ночлега место в этих краях, и то, что Карл успел увидеть, ему нравится. Просто, но комфортно, вкусная еда, достаточно далеко от прочего жилья. Ему хочется выяснить, знает ли Уле об участке обитания волков “Гретта”. Должно быть, это недалеко отсюда.
– А давно вы на Иннсетре занимаетесь туристическим бизнесом? – спрашивает он вместо этого.
– Вообще-то в качестве владельца зарегистрирована жена, – отвечает Уле. – Когда родители Элисабет отошли от дел, они передали заботу о хуторе ей. Какое-то время здания пустовали, но потом мы решили попробовать их использовать. Это уж десять лет тому. – Он задумчиво опускает глаза на бокал. – Как же время летит, – говорит он как бы самому себе.
– Как тут все у вас устроено удобно и со вкусом, – говорит Дорте, движением руки обводя пространство приемной вместе с камином.
– У нас и на старую часть дома есть планы, – говорит Уле. – Но мы все отложили из-за пандемии.
– А что, вам пришлось полностью закрыться?
– Да нет, время от времени мы пытались работать. Но у нас здесь больше половины клиентуры – иностранцы, летом во всяком случае.
– Печально, – говорит Дорте, склоняя голову набок. Эдак пленительно. Женщины так выражают симпатию. О-о-ох.
Не-е-ет. Карл с трудом удерживается от того, чтобы не протянуть руку и не поднять сестре голову.
– Дa, глухое время было, скучное. – Уле поднимает бокал, поворачиваясь к ним. – Но, к счастью, постепенно все возвращается к нормальному состоянию. Вы меня извините, мне надо закончить с уборкой.
Забрав бокал, он возвращается на кухню. Им слышно, как он насвистывает, проскальзывая в распашные двери.
– Шустрый парень, – говорит Карл, глядя ему вслед.
– По виду и не скажешь, что он крутится как белка в колесе, – кивает Дорте. – Но он наверняка рад, что завтра возвращается его жена.
– Кстати о завтра. Чем мы завтра-то займемся?
Дорте ежится; видя это, он чувствует укол совести. Но не могла же она не понимать, что в конце октября погода бывает ужасной?
Больше всего неистребимый оптимизм сестры раздражает Анетте. Дорте оптимистка в том, что касается времени. Что касается погоды. На его памяти она всегда была такой. Всегда думает, что все уладится, и часто так оборачивается, что улаживать дела приходится другим. Как раз в таких случаях старшая сестра, бывает, срывается. Но сейчас, наблюдая, каким взглядом Дорте посматривает на хозяина, Карл и сам чувствует некоторое раздражение. Потому что она оптимистка и в том, что касается мужчин. Сколько ж у нее было безнадежных историй… С женатыми мужиками, мужиками, которые не намерены создавать семью, с записными бабниками. Когда Карлу и Дорте изредка удается провести вечер вдвоем, она или, захлебываясь от восторга, сообщает о новых отношениях, или рыдает у него на плече из-за распавшихся прежних.
Но и мать с Анетте тоже его раздражают своим бесконечным зудением о том, что, мол, Дорте не в состоянии удержать мужика, а сами при этом бархатным голоском спрашивают, не пора ли ему остепениться. Ничего-то они не знают, думает Карл. Резким движением он подносит бокал к губам и обнаруживает, что в бокале пусто.
У Дорте в бокале еще осталось немного виски. Опершись о стойку бара, она смотрит прямо перед собой невидящим взором; такое впечатление, что она хочет пронзить взглядом стены, откосы и стекло и добраться до темноты вокруг. Не много в ней осталось погодного оптимизма. Небось, пытается придумать, чем бы ей занять их всех на следующий день. Надо бы ему помочь ей в поиске занятий, которые расшевелили бы эту компанию, но он не представляет себе, что это может быть. Настольные игры? Целый день за лото и монополией? Карл вздыхает. Его стихия – развлечения на свежем воздухе.
– К концу дня дождь уже не будет так лить, – пробует он утешить ее. – Может, хотя бы на короткую прогулку получится выбраться.
– Очень сомневаюсь. И все равно под ногами-то хлюпает. – В голосе сестры сквозит отрешенность. – А я-то мечтала подняться с тобой на вершину Юстёльхё.
– А остальных ты чем думала развлекать? – без нажима спрашивает Карл.
Он изучил карту местности вокруг хутора, пробил высоту гор. Юстёльхё – определенно самая высокая из них. Два-три часа наверх, весь поход растянулся бы минимум на полдня.
Уловив новые нотки в его голосе, Дорте вскидывает глаза:
– Здесь вокруг много отличных туристических троп. Вроде бы по ним нетрудно ходить. Я думала, днем все пусть делают, что кому захочется.
– Ну да, да. – Он вздыхает. – Надо радоваться хотя бы тому, что кормят здесь отлично. Будем стараться есть не торопясь, а остальное время предвкушать следующий подход к столу.
Дорте на это только закатывает глаза.
К ним чапает Лабан; Карл опускается на корточки и ерошит ему шерсть. Пес пыхтит с открытой пастью, и пахнет у него оттуда нехорошо. Может быть, вяленой рыбы погрыз. Дорте тоже приседает на корточки и осторожно почесывает Лабану затылок.
– Здорово, что у тебя теперь своя фирма. Расскажи поподробнее!
– А что ты хочешь знать? Мы только-только сумели организовать первые поездки.
– Расскажи, что у вас за бизнес-идея, братишка. Вот что я хочу знать!
Да, сразу слышно рекламщицу. Она недоумевает, почему брат не попросил ее заняться маркетингом. Какое-то время Карл подумывал поручить ей эту задачу, но работать с родственниками хлопот не оберешься. И на самом-то деле он не вполне уверен в том, что сестра умеет это делать достаточно хорошо. У матери сорвалось как-то с языка, что, мол, Дорте не вполне добровольно пришлось согласиться на полставки. Но в их семье много чего как бы случайно срывается с языка. Карл со стоном выпрямляется. В последние месяцы его суставам досталось. Лабан чапает к двери на кухню, внимательно ее обнюхивает, и Дорте тоже встает.
– Идея в том, чтобы вытащить людей на природу. И постараться сделать так, чтобы они по-настоящему прочувствовали, что это такое. Не спешить с места на место в автобусе или на машине, не рассекать по фьорду на жесткой надувной лодке со скоростью пятьдесят узлов. Участники должны оставаться на одном месте столько времени, чтобы попробовать разобраться в том, какое существование ведут растения и животные. Мы собираемся не гоняться за животными и птицами, а наблюдать за тем, что видим именно в этом месте именно в этот момент.
В больших блестящих глазах Дорте отражаются разноцветные бутылки бара.
– Хорошая концепция. Но лучше постараться не говорить слишком много о том, чего у вас не будет. – Она улыбается. – Бесплатный совет от сестры-рекламщицы.
– Спасибо. Только я тебе главного еще не рассказал. Гениальность в том, чтобы после приключений на природе людей как следует угостить и напоить. И приготовить эту еду самим, если это вылазка в какие-то далекие от жилья места, или заказать кейтеринг откуда-то поблизости. И чтобы продукты были местные, натуральные. И в этом наше отличие от конкурентов.
– Тогда вам это место идеально подходит? Или Иннсетра – слишком шикарное заведение для таких поездок?
В какой-то момент Карл вдруг пугается, что она видит его насквозь. Но она смотрит все таким же открытым чистым взглядом. Отвечает он уклончиво.
– Рельеф тут, конечно, не особенно интересный. Но зато в лесах водятся, говорят, и волки, и рыси. Хотя тут папа прав, к сожалению, осталось их мало.
Вдруг из уголка перед телевизором доносятся громкие возгласы. Анетте поворачивает голову к ним и выкрикивает:
– А теперь уровень подняли до оранжевого! Как раз в этой части страны!
– Oй, – говорит Карл. Что тут скажешь.
Передав эту важную информацию, сестра опять разворачивается к телевизору, а Карлу остается смотреть сзади на ее седеющую голову. Старшая сестра. Ответственная. Подростком она ходила за младшими, скоро ей придется ходить за родителями. Им все труднее обходиться без посторонней помощи, хотя сами они упорно твердят, что прекрасно со всем справляются. Какое счастье, что у Яна Инге руки растут откуда надо. Зануда он невыносимый, но абсолютно беззлобный. Надо просто пропускать мимо ушей его ехидные замечания об электромобилях, сортировке отходов и прочих экологических инициативах, в которых он не находит никакого смысла.
– Мне кажется, просто чудесно ехать на собачьей упряжке под северным сиянием! – Воодушевление в голосе Дорте возвращает Карла к действительности. – А кого берут в такие туры, только натренированных дамочек с новейшим туристическим оборудованием в рюкзаках? Или есть шанс познакомиться там с бородатыми мужичками в выцветших куртках?
– Пожалуй, там в большинстве такие, как ты, – поддразнивает Карл. – Страдающие от городского стресса и бегущие от него подальше. Чтобы найти свою истинную сущность…
Дорте шутливо шлепает его.
– Ладно, нам с тобой надо как-то расшевелить компанию возле ящика. Может, еще по бокальчику? А Уле скажем потом.
Она берет все еще стоящую на стойке бара бутылку и подливает в бокалы им обоим. Не скупится, но Карл удерживается от того, чтобы сказать что-нибудь. Когда он последний раз навещал отца с матерью, в разговоре проскользнуло их беспокойство по поводу тяги Дорте к алкоголю. Карл пытался отшутиться, мол, как раз дегустаторы пьют меньше всех, им же приходится выплевывать вино. Мать на это фыркнула, сказав, что, когда дочь приходит к ним в гости, вино она не выплевывает, а закладывает за воротник. С тех пор Карл внимательнее присматривается к сестре. В том, что Дорте любит выпить, сомнений нет. Стоит к ней заглянуть ненадолго, и на столе сразу появляются бокалы и бутылка. В холодильнике у нее всегда стоит наготове белое вино.
Но так оно и есть, думает Карл, в походах он постоянно видит взрослых дам, накачивающихся винищем, и предпочтительно шипучим. А как некоторые меняются в лице, заселившись в пансионат в Марокко и обнаружив, что там алкоголь не подают… о-о-о, это надо видеть. Зато какой блеск появляется у них в глазах, когда выясняется, что одна из товарок догадалась притаранить с собой несколько бутылочек из самолета.
Карл подзывает Лабана, стратегически расположившегося у распашных дверей, ведущих на кухню. Псину Анетте и Яна Инге не оставляет надежда, что судьба подкинет ему чего-нибудь вкусненького. Cейчас чуткий нос подсказывает ему, что там, внутри, ждут лакомые объедки. Кровь и косточки. Жир и подливка. Совсем другое дело, чем сухие шарики, которые обычно достаются ему. Он неохотно плетется за Карлом к камину и укладывается рядом на ковре. Блестящие собачьи глаза не упускают ни малейшего движения Карла, пытающегося снова раскочегарить огонь. Тяга неважная, пламя никак не разгорится. Кисловатый дым несет в комнату, как бы Карл ни старался. Когда ему удается наконец добиться ровного горения, он придвигает кресло поближе, скидывает туфли и кладет ноги на бортик. Мать поворачивает голову.
– Ты там собираешься сидеть?
– Так иди ко мне. Или вы намерены весь вечер пялиться в ящик?
Покачав головой, мать снова разворачивается лицом к экрану. Рекламная пауза, поэтому звук они приглушили. Анетте и Ян Инге вперились в экраны мобильных, а Дорте тихонько разговаривает с отцом. Карл крутит в руке бокал, все еще холодящий ему ладонь, хотя кубики льда растаяли. Вообще-то ему хотелось бы удалиться в свой номер. Ответить на электронные письма. Может быть, созвониться с Амундом. Сегодня вечером вряд ли кто из них засидится допоздна.
Вскоре мать все-таки подсаживается к нему. Карл помогает ей устроиться перед камином. В этой суете Лабан чувствует себя лишним. Перебирается подальше и плюхается на пол с демонстративным стуком. На этот стук поворачивает голову Ян Инге.
– Да, дружочек, скоро уже гулять.
– Уф. – Мать ежится. – Страшно подумать, что за прогулка в такую погоду.
– Ты не устала, мама? – Склонившись к матери, Карл похлопывает ее по руке.
– Немножко. Столько было мороки со сборами сюда.
И она легонько кивает в сторону супружника. Карл улыбается. Представляет себе, как они суетятся в своем домишке. Сложить вещи в чемодан или в дорожную сумку? Оставить ли включенной лампу на фасаде? Выдернуть ли из розеток все шнуры или только от техники? Занести в дом горшки с цветами или оставить снаружи? Просить ли соседей забирать почту?
Раньше родителям не сиделось на месте, они любили путешествовать, встречать новых людей. В последнее время стало ясно, что их горизонт сужается. Они не понимают, почему некоторых постоянно тянет куда-то. Во всяком случае, не понимают, чего ради сын бесконечно мотается по свету. Столько сил уходит на все эти разъезды.
– Твой отец сначала отказывался брать сюда парадный костюм, – говорит мать тихонько. – Говорил, с какой стати расфуфыриваться в такой глуши.
– Но ты ему велела?
Мать прыскает:
– Ага, велела.
Иногда в лице матери проглядывает лицо Дорте. Это случается всегда неожиданно и всегда заставляет Карла вздрогнуть. Он чувствует, что сильно отдалился от родных. Но ему заметны черты Дорте и в собственном лице. Так что, может, другие видят и его черты в чертах матери, и черты матери в его лице. Хотя он высокий и светловолосый, а Анетте довольно низенькая брюнетка, у них одинаковые прямые носы c высокой спинкой, как у отца. С недавнего времени он замечает еще, что у всех них есть какие-то общие ужимки и выражения лица. Они тоже проявляются какими-то короткими всплесками, будто ДНК вдруг высовывает голову и восклицает: вот и я!
Никуда нам от этого не деться, думает Карл. Не деться от семьи. Непознанные, но тесно сплетенные друг с другом, не в силах расцепиться.
– Вот ты у меня точно устал, – слышит он голос матери.
Глаза у него закрыты, чтобы не смотреть на мелькающие языки пламени. От ступней тепло распространяется по всему телу, и оно наливается тяжестью и дремотой.
– Утро вечера мудренее, как говорится.
– Точно, мама.
Мать опускает голос:
– И вот еще что, я не успела пока поговорить с папой об этом кредите.
Он поворачивает голову к ней:
– А, вот оно что. То-то он удивился, когда я рассказывал о нашей фирмe.
– Я небольшой кредит взяла на себя, чтобы…
– Да ты что, мама, зачем же? Я вовсе не хотел…
Мать отмахивается:
– Да знаю я. Я просто подумала, может, лучше сначала посмотреть, как пойдут дела.
К счастью, кто-то опять прибавил звук. Новостная передача закончилась, видимо, теперь показывают ток-шоу, где участники не говорят, а вопят. Отец не уходит, хотя он терпеть не может такую “пустую дребедень”. Сидит, посмеивается над каким-то замечанием Дорте. Карл и подумать не мог, что кредит, о котором он просил мать, может представлять проблему, она же сразу согласилась. Но ему не нравится, что она сделала это за спиной отца… Что он скажет, если узнает? Что скажут сестры?
Карл озирается, чтобы убедиться, что их разговора никто не слышал. Склоняется поближе к матери:
– Ты владеешь чуть не третьей частью фирмы, то есть фактически ты акционер. Ты ведь понимаешь, что такое нельзя держать в тайне?
– Ну знаешь. – Мать отмахивается. – После поговорим. – И громко произносит: – Может быть, ты теперь не так много будешь ездить за границу.
– Н-ну, я же все равно буду ездить проводить разные курсы. Пока еще наша фирма окупится. Надо же на что-то жить.
Он натужно улыбается и видит, как лицо матери сразу смягчается.
– Вот только суставы у меня уже не те, что прежде, так что и хорошо, что придется больше заниматься бумажными делами.
– А что, воспаляются суставы-то?
– Да бывает.
Мать знает, что такое износ сустава. Но ее работа была важнее. Она не учила сопляков скакать по волнам на доске. Она принимала малышей в конце самого опасного в их жизни пути. Карл и сейчас помнит, какими серьезными были ее движения, ее взгляд, когда она собиралась на работу. Помнит, как она рассказывала ему с Дорте o том, чем занимается. Сначала это были добрые истории о детках, выскальзывавших из лона матери, о том, что иногда их приходилось легонько подшлепнуть, чтобы они начали дышать. Позже, когда они с Дорте подросли и готовы были выдержать истории пострашнее, она рассказывала о малышах, появлявшихся на свет с пуповиной, обмотавшейся вокруг шейки, или о тех малышах, которые вовсе не желали появляться на свет. Мать очень много работала, когда они с Дорте были маленькими.
Отец всегда был где-то рядом, но помнится Карлу, что в основном с ними оставляли Анетте. Старшей сестрой она стала в десять лет. Вряд ли ей всегда было приятно постоянно таскать с собой двух малолеток.
– Мама, а вы давали Анетте деньги за то, чтобы она с нами маленькими нянчилась?
– С чего ты вдруг об этом?
– Да нет, просто сидел вспоминал, как все было в детстве. Она ведь тогда довольно много с нами возилась, да?
– Не так уж и много.
Мать и отец никогда не скрывали, что пожениться им “пришлось”, потому что они ждали Анетте. Матери тогда было хорошо за двадцать, она уже выучилась на медсестру, так что “пора уже было”, как она выразилась. А он застенчивый был, добавляет она, когда речь заходит об этом, стеснялся предложить. Отец никогда не оспаривает материнскую историю их брака. Но он всю жизнь был не слишком разговорчив. Даже и в классе, рассказывали Карлу. Он не от одного человека слышал, что отец, бывало, сядет за учительский стол и молча смотрит поверх голов, пока в классе не станет так тихо, что услышишь, как булавка упала.
Карла вдруг кто-то легонько толкает в плечо.
– Ты заснул, что ли? – спрашивает мать.
– Да нет, просто задумался.
– А ты не знаешь, где Дорте? Или она уже легла?
– Вроде только что тут была? – говорит Карл, оглядываясь по сторонам. Кресло Дорте пустует. Отец сидит на том же месте, но голова у него клонится к плечу. Сморило его, должно быть. Карл понимает, что и сам, наверное, вздремнул.
– Давай я ее поищу.
– Не надо, сиди. Пусть лучше поспит, отдохнет. Ведь это она затеяла эту… поездку, я так поняла.
– Папа спит, во всяком случае, – говорит Карл.
– Дa, для него этот денек выдался тяжеловатым.
Голова отца окончательно соскользнула на бок. Неудобно так сидеть, наверное. Карл встает, подходит к отцу и осторожно трогает его за плечо. Рубашка под рукой как оберточная бумага на подарочной коробке. Отец вздрагивает и поднимает на него затуманенный взгляд. Анетте и Ян Инге отрывают глаза от телевизора.
– Приятно было с вами посидеть, но сейчас я, пожалуй, пойду уже лягу.
Отец сжимает его руку в своих пальцах, тоже хочет встать с кресла. Карл помогает ему подняться. Тут и все встают. Вместе с Анетте и Яном Инге Карл смотрит на спины родителей, бредущих в другое крыло, держась за руки. Лабан не сводит глаз с оставшихся и помахивает хвостом.
– Я собрался на боковую, давайте, выгуляю пса перед сном, – говорит Карл.
– А ты хочешь? – говорит Ян Инге.
– Мне не трудно.
– Точно, у тебя экипировка подходящая.
Карл идет к себе в номер за непромокаемой курткой. Проходя мимо распашных дверей кухни, он заглядывает туда через единственное круглое оконце. Там спиной к нему сидит Дорте. Пристроилась как у стойки бара. Напротив нее сидит Уле. Болтают, будто старинные друзья. На стойке между ними бутылка вина.