Глава 8 Уроки от проклятого дракона

— Я остаюсь.

Тариэл сказал это так, будто объявил не решение, а приговор.

Мы стояли в главном зале Шавцихе. За узкими окнами серел рассвет, похожий на грязную воду. После ночного нападения крепость казалась старше на сотню лет: в углах пахло дымом, на каменных плитах ещё темнели пятна крови, а сухой фонтан в центре зала едва слышно гудел, будто дом ворчал во сне.

Я подняла на Тариэла глаза.

— Как неожиданно. Я думала, вы сейчас красиво расправите крылья, скажете что-нибудь обидное и исчезнете в горах.

— Обидное могу сказать и стоя здесь.

— Не сомневаюсь.

Он скользнул взглядом по залу, по заколоченным после боя ставням, по детям, которые сидели у очага. Темур делал вид, что чистит нож, хотя нож был кухонный и тупой. Мариам молча расчесывала пальцами спутанные волосы Луки. Маленький драконёнок дремал у неё на коленях, подёргивая крылом во сне.

— У тебя три дня, — сказал Тариэл. — Совет придёт не просить. Заберут детей, тебя объявят опасной, Шавцихе запечатают. Если повезёт, тебя оставят живой.

— Какая щедрая судьба.

— Если не повезёт, сделают из тебя пример.

Я усмехнулась.

— Вы всегда так вдохновляете перед завтраком?

— Я не нянька.

— Это я уже поняла. Няньки обычно реже плавят людей во дворе.

Темур кашлянул, скрывая смешок. Тариэл даже не повернулся, но мальчик тут же замолчал.

— Я остаюсь не ради тебя, княгиня.

Почему-то это кольнуло сильнее, чем должно было.

Глупо.

Совершенно глупо.

Я знала его меньше суток. Он был грубым, опасным, подозрительным и, вероятно, мог одним движением сломать мне шею. И всё же часть меня, уставшая от того, что мужчины всегда выбирают не меня, вдруг среагировала на это «не ради тебя».

Я заставила себя улыбнуться.

— Ради детей. Да, вы уже говорили. Можете не повторять, чтобы я случайно не решила, будто вы человек с сердцем.

В янтарных глазах мелькнул огонь.

— Сердце у меня есть. Просто я не раздаю его женщинам, которые вчера ещё носили брачный знак Арагвели.

Тишина ударила резко.

Марта у стола замерла с кувшином в руках. Темур поднял голову. Даже Мариам посмотрела на нас поверх волос Луки.

Я почувствовала, как лицо заливает жаром.

Не от стыда.

От ярости.

— Осторожнее, Месхи.

— Или что?

Он шагнул ближе.

В нём не было дворцовой холёности Левана. Леван давил холодом, титулом, привычкой к власти. Тариэл был другим. Как скала после пожара. Как меч, который слишком долго не убирали в ножны. Рядом с ним воздух становился горячее.

— Или я решу, что вы не защитник детей, а очередной мужчина, которому проще укусить женщину за прошлое, чем признать собственную боль.

Он замер.

Попала.

Я сама не знала куда, но попала.

Его лицо стало пустым. Не спокойным — именно пустым. Так закрывают двери в домах, где кто-то умер.

— Через час во дворе, — сказал он. — Будем учиться не умирать.

— Мы ещё не закончили.

— Закончили.

Он развернулся и вышел.

Дверь за ним захлопнулась сама. Или это Шавцихе решила поддержать драму.

Я стояла посреди зала, сжимая пальцы.

Марта тихо поставила кувшин.

— Он не любит, когда задевают старые раны.

— А я не люблю, когда по моим новым ходят сапогами.

— Тогда вы прекрасно поладите, — пробормотала она.

Я резко посмотрела на неё.

Старуха невинно занялась хлебом.

Через час я поняла: «учиться не умирать» у Тариэла означало «несколько раз почти умереть и выслушать, что виновата сама».

Во дворе было холодно. Камни ещё хранили следы ночной битвы. Сломанные ворота временно подпёрли балками, но мне казалось, что они держатся только на упрямстве Шавцихе.

Тариэл бросил мне деревянный посох.

Я поймала его неловко. Почти уронила.

— Уже плохо, — сказал он.

— Как приятно начать занятие с похвалы.

— Посох не украшение. Его держат так, чтобы рука не дрожала.

— У меня рука обожжена, если вы забыли.

— Враг не подождёт, пока тебе станет удобно.

Он ударил.

Без предупреждения.

Я едва успела поднять посох. Удар прошёлся по дереву, отдача больно ударила в плечо. Я отступила, споткнулась о край плиты и чуть не упала.

— Месхи!

— Мертва.

— Что?

— Ты мертва. Если бы это был клинок, он вошёл бы под рёбра.

— Вы хотя бы слово «начали» знаете?

— Враги ночью тоже предупреждали?

Я стиснула зубы.

Он ударил снова.

На этот раз я не успела. Посох выбило из рук. Конец его тренировочного оружия остановился у моего горла.

— Мертва.

— Если вы скажете это ещё раз, я вас укушу.

— Зубы — последнее оружие тех, кто не умеет держать первое.

— Вы невыносимы.

— А ты не готова.

Я подняла посох.

— Ещё раз.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Упрямство не равно сила.

— Зато иногда это всё, что есть.

И он ударил снова.

Час превратился в мучение. Потом в два. Я падала, вставала, задыхалась, ругалась, иногда почти попадала по нему — и каждый раз он оказывался быстрее. Не грубо. Не жестоко ради удовольствия. Хуже. Точно. Он показывал все мои слабые места: открытое плечо, неверный шаг, привычку закрывать лицо вместо корпуса, злость, из-за которой я теряла равновесие.

В какой-то момент я не выдержала.

После очередного падения осталась сидеть на камнях. Ладони горели, колено саднило, волосы выбились из косы и прилипли к мокрому лбу.

— Довольно.

Тариэл стоял надо мной.

— Совет не скажет «довольно».

— Я не солдат.

— Вот именно.

— Я вчера не знала, что драконы вообще существуют!

Он замолчал.

Я сама удивилась, что сказала это вслух.

Слишком близко к правде.

Между нами повисла тишина. Ветер трепал край его тёмного плаща. Он смотрел на меня пристально, слишком пристально.

— Что ты сейчас сказала?

Я медленно поднялась. Нога дрожала.

— Что вы ведёте себя так, будто я всю жизнь готовилась воевать с Советом. А я… я просто пытаюсь не развалиться.

Последние слова сорвались.

Не надо было.

Но они уже прозвучали.

Я отвернулась, ненавидя влагу в глазах. Ненавидя усталость. Ненавидя то, что мне снова приходится доказывать право дышать. Там, в прошлой жизни, я доказывала, что не стала хуже только потому, что муж выбрал другую. Здесь — что не отдам детей, хотя не умею даже держать посох.

— Я не понимаю вашу магию, — сказала я глухо. — Не понимаю законы. Не понимаю, почему дом разговаривает со мной. Почему дети смотрят так, будто я должна знать, как их спасти. Почему мёртвая женщина оставила мне своё тело и свою войну. Я не просила этого.

Тариэл молчал.

Я ждала насмешки.

«Княгини любят жаловаться».

«Слёзы не помогут».

Что угодно.

Но он сказал иначе:

— Никто не просит войну.

Я обернулась.

Его лицо было всё таким же жёстким, но голос изменился. Стал ниже. Тише.

— Она просто приходит. Обычно ночью. Обычно за теми, кто не готов.

Что-то в этих словах было слишком личным.

— К вам тоже пришла?

Он отвёл взгляд.

— Бери посох.

— Тариэл…

— Бери посох, Тамара.

Имя прозвучало не как насмешка. Не как напоминание о чужом теле. Почти осторожно.

Я подняла посох.

Он подошёл ближе. Слишком близко. Встал за моей спиной. Его рука легла поверх моей, поправляя хватку.

Я замерла.

Не потому что испугалась.

Потому что тело отозвалось мгновенно. Горячая ладонь на моих пальцах. Тёплое дыхание у виска. Запах дыма, кожи и горного ветра. После холодной власти Левана эта близость была другой — не клетка, а опасность, в которую почему-то хотелось сделать шаг.

— Не зажимай плечи, — сказал Тариэл. — Страх поднимает их вверх. Так ты теряешь скорость.

— Я не боюсь.

— Лжёшь.

Его голос коснулся уха.

Я резко вдохнула.

— Вы всем ученицам так близко объясняете?

— Только тем, кто собирается умереть из-за неправильного хвата.

Я толкнула его локтем назад.

Он отступил, но в глазах мелькнула улыбка.

— Уже лучше.

— Вы специально меня злите.

— Злость держит тебя на ногах.

— А потом вы говорите, что из-за неё я теряю равновесие.

— Я сложный наставник.

— Вы невозможный наставник.

— Но пока живой.

— Это поправимо.

Темур, наблюдавший с крыльца, впервые рассмеялся вслух.

Настояще.

Коротко, хрипло, будто смех давно не использовали и он заржавел. Мариам рядом с ним улыбнулась. Лука высунул морду из-за колонны и тихо фыркнул дымком.

Я посмотрела на них.

И вдруг поняла: этот двор, поломанные ворота, проклятый дом, дракон-изгой, дети с искалеченной магией — всё это уже меньше походило на ссылку.

Больше — на начало чего-то.

Не безопасного. Не счастливого.

Но живого.

К вечеру я едва стояла.

Марта намазала мои синяки какой-то пахучей мазью и ворчала на Тариэла так, будто он был мальчишкой, которого она застала за кражей пирогов.

— Если завтра она не сможет поднять руку, защищать детей будет твоя гордыня?

— Завтра она уже будет поднимать руку правильно.

— Завтра я подниму на вас сковороду, — сказала я, сидя у очага.

Тариэл усмехнулся.

— Неплохое оружие.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Темур сидел у стола и рассматривал мой тренировочный посох. Лука, устав после дневных волнений, спал на старом одеяле возле очага, свернувшись клубком. Мариам весь вечер была тише обычного. Она смотрела то на меня, то на стены, будто слушала разговор, который никто больше не слышал.

Когда Марта ушла на кухню, а Тариэл отправился проверять ворота, девочка подошла ко мне и тихо сказала:

— Она зовёт.

Я устало повернула голову.

— Кто?

— Та, которая плакала раньше.

У меня похолодело внутри.

— Тамара?

Мариам кивнула.

— Не вся. Только то, что осталось в комнатах.

Я медленно поднялась, хотя тело протестовало.

— Покажешь?

Девочка протянула руку.

Её пальцы были маленькими, холодными. Я взяла их осторожно, и она повела меня через коридоры Шавцихе.

Дом вечером казался другим. Днём — угрюмым и воинственным. Ночью — полным памяти. Факелы загорались перед нами сами, бросая на стены длинные тени. Где-то в глубине скрипела лестница. За закрытыми дверями шептались голоса, но стоило остановиться — смолкали.

— Ты не боишься? — спросила я.

Мариам пожала плечом.

— Мёртвые тише живых.

Девятилетний ребёнок не должен говорить такие вещи так спокойно.

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице в восточную башню. Дверь наверху была заколочена крест-накрест досками. На дереве виднелись следы когтей.

— Это комната Тамары, — сказала Мариам. — Настоящая. Не та, где она спала, когда стала женой Левана. Та, где она прятала себя.

— Почему закрыта?

— Чтобы она не возвращалась сюда плакать.

Я сглотнула.

— Кто закрыл?

Мариам посмотрела на меня.

— Она сама.

Я коснулась досок. Метка на запястье отозвалась глухой болью.

Шавцихе зашептала.

«Открыть?»

Я не произнесла ни слова. Только подумала: да.

Доски одна за другой осыпались пеплом.

Дверь приоткрылась.

Изнутри пахнуло пылью, сухими травами и чернилами.

Комната была маленькая. Круглое окно выходило на горы. На полу — выцветший ковёр. У стены — письменный стол. На нём стояла лампа, давно погасшая, и лежали тетради, перевязанные тёмной лентой.

Дневники.

Я подошла к столу так, будто он мог исчезнуть.

На первой тетради было написано:

«Если мне не поверят — пусть хотя бы прочтут».

Пальцы дрожали, когда я развязала ленту.

Мариам встала у двери.

— Я подожду.

— Почему?

— Там больно.

Она сказала это просто и вышла.

Я осталась одна.

С дневниками женщины, чьё тело теперь было моим.

Я открыла первую тетрадь.

Почерк Тамары здесь был ровнее, чем в письме. Видимо, она начала писать задолго до смерти. До отчаяния. До того, как рука стала слабой.

«Сегодня Леван снова не пришёл к ужину. Кетеван Мтиулури была на приёме. Она смотрела на меня так ласково, что мне захотелось вымыть лицо».

Я перевернула страницу.

«Совет подтвердил: мой источник молчит. Они говорят — моя кровь повреждена. Но ночью Шавцихе звала меня по имени».

Ещё страница.

«Первого ребёнка привезли под видом мёртвого. Он укусил лекаря и поджёг простыню. Я назвала его Темуром. Он сказал, что ненавидит меня. Кажется, это первое честное слово, которое я услышала за месяц».

Я закрыла глаза.

Темур.

Мальчик, который смеялся сегодня с крыльца.

Тамара спасла его.

Не из слабости. Не из бесплодной тоски по ребёнку, как наверняка сказали бы во дворце. А потому что не смогла отвернуться.

Я читала дальше.

О Мариам, которую нашли в доме, где все взрослые умерли от магического сна, а девочка три дня разговаривала с их тенями. О Луке, которого принесли в плаще, пропитанном кровью, и который не мог принять человеческий облик, потому что любое превращение причиняло ему боль.

Потом записи стали короче.

Резче.

«Кетеван беременна. Леван ещё не знает, но Совет уже знает».

Следующая строка была перечёркнута так сильно, что бумага порвалась.

Я перевернула страницу.

И застыла.

«Сегодня я видела отчёт лекаря Мтиулури. Ребёнок Кетеван не от Левана».

Кровь отхлынула от лица.

Я перечитала.

Медленно.

Ещё раз.

Буквы не изменились.

«Ребёнок Кетеван не от Левана».

За спиной тихо скрипнула дверь.

Я резко обернулась.

В проёме стоял Тариэл.

Он смотрел не на меня.

На открытую страницу.

И по его лицу я поняла: он успел прочитать.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — Совет придёт не через три дня.

Я сжала дневник.

— Почему?

Тариэл поднял на меня глаза.

В них больше не было насмешки.

— Потому что если ты нашла это, Тамара, значит, они уже опоздали.