Глава 27 Сердце драконьей земли

Лестница под столицу дышала холодом.

Она уходила вниз из расколотого пола зала признания — туда, где не было ни света, ни законов Совета, ни привычных родовых печатей. Каменные ступени были узкими, влажными, старыми настолько, что рядом с ними дворец Арагвели казался новой игрушкой ребёнка.

Внизу шевелилась тьма.

Не пустая.

Живая.

Я стояла у края пролома, чувствуя, как метка Матери гнезда жжёт запястье. Вторая метка — украденного наследника — пульсировала тонкими серебряными линиями, будто под кожей кто-то пытался расплести узел.

Лука держал меня за руку.

Его пальцы были ледяными.

— Там… — прошептал он. — Там холодно.

— Я знаю.

— Там я.

Эти два слова заставили Левана побледнеть.

Он стоял рядом, уже не князь, не хозяин источника, не глава рода. Человек, у которого только что вырвали из рук власть, ложь и удобное прошлое. Но сейчас он смотрел не на потерянный трон.

На мальчика.

На Луку.

На ребёнка, которого не услышал, не нашёл, не спас.

— Я пойду первым, — сказал Леван.

Тариэл сразу усмехнулся:

— Ты сегодня уже потерял источник. Не торопись потерять голову.

— Месхи.

— Арагвели.

— Хватит, — сказала я.

Оба замолчали.

Иногда мне казалось, что эти двое будут спорить даже перед открытой пастью смерти. Возможно, именно это и удерживало нас от окончательного ужаса: мир ещё не рухнул, пока мужчины успевают раздражать друг друга.

Я посмотрела вниз.

Лестница ждала.

За спиной оставался зал, полный испуганного Совета, мёртвого лекаря, связанного Гиорги, плачущих духов, Кетеван, исчезнувшей с младенцем, и пустого ложа, на котором ещё темнела кровь родов.

— Дети остаются здесь, — сказал Леван.

— Нет, — ответил Темур.

Я даже не успела открыть рот.

Он стоял рядом с Мариам и Лукой, бледный, с синим огнём в пальцах. Его голос дрожал, но взгляд был взрослым настолько, что у меня кольнуло в груди.

— Вы всегда так делаете, — сказал он. — Оставляете детей наверху, а внизу решаете, что с нами будет.

— Темур, там опасно.

— Здесь тоже опасно. Всегда было.

Мариам кивнула.

— Если Лука останется наверху, его душа всё равно пойдёт вниз. Я вижу нитку. Она уже тянется.

Лука сильнее сжал мою руку.

Тариэл тихо выругался.

— Прекрасно. Спускаемся в сердце древней земли с тремя детьми, бывшим князем, раненым изгнанником и женщиной, которая разговаривает с домами. Что может пойти не так?

— Почти всё, — сказала я.

— Обнадёживает.

Я опустилась перед детьми на колени.

— Слушайте меня. Там внизу никто не геройствует. Темур — ты держишь огонь только вокруг нас, не дальше. Мариам — если мёртвые начнут говорить все сразу, выбираешь мой голос. Лука…

Мальчик смотрел на меня.

Серебристые глаза были слишком большими для его лица.

— Лука, если станет больно, ты не молчишь. Сразу говоришь мне. Понял?

Он кивнул.

Потом вдруг обнял меня за шею.

Крепко.

Тихо.

И я поняла, что ещё чуть-чуть — и не смогу отпустить.

Тариэл отвернулся первым.

Леван закрыл глаза.

Темур пробормотал:

— Мелкий, ты её задушишь.

Лука отпустил.

Мы пошли вниз.

Ступени не кончались.

Над головой быстро исчезли голоса зала. Остался только звук шагов, дыхание детей и далёкий гул источника. Он был ниже любого звука. Скорее не слышался — чувствовался костями.

Чем глубже мы спускались, тем теплее становился воздух.

Сначала он был холодным, подземным, сырым.

Потом — влажным.

Потом — горячим, как дыхание зверя.

На стенах проступали древние знаки. Не родовые гербы. Что-то старше. Драконьи силуэты, обвивающие чаши воды. Женские ладони. Детские следы. Крылья, раскрытые над гнёздами.

— Это не источник Арагвели, — сказал Тариэл тихо.

Леван провёл рукой по камню.

— Нет.

— Тогда почему ваш дворец построен над ним?

Леван не ответил сразу.

— Потому что тот, кто владеет верхним камнем, всегда считает, что владеет и тем, что под ним.

Я усмехнулась без радости.

— Очень по-драконьи.

Он не стал спорить.

И это тоже было новым.

Лестница вывела нас в огромную пещеру.

Я остановилась.

Даже Тариэл замолчал.

Под столицей было сердце.

Не метафора.

Настоящее.

В центре пещеры лежал первый драконий источник — не чаша, не фонтан, не озеро. Огромная круглая впадина, наполненная живым светом. Вода в ней была чёрной у краёв и золотой в середине, а под поверхностью двигалось что-то похожее на пламя. Над источником висели каменные корни — уходили вверх, в город, во дворец, во все родовые дома, как жилы огромного тела.

Каждый корень светился своим цветом.

Серебро Арагвели.

Тёмно-синий Орбелиани.

Красное пламя Месхи.

Золото Мтиулури.

И множество других.

Все драконьи роды.

Все были связаны здесь.

И у самого края источника стояла Кетеван.

Босая, в окровавленном родовом платье, с распущенными волосами и младенцем на руках. Она выглядела почти призраком. Только золотые глаза горели слишком живо.

Рядом с ней стояли двое магов Мтиулури. Один держал чашу с чёрной водой, второй — нож.

— Не подходите, — сказала Кетеван.

Голос её был хриплым.

Но твёрдым.

Леван сделал шаг.

— Кетеван.

Она засмеялась.

— Теперь ты говоришь моё имя так, будто я болезнь.

— Отдай ребёнка.

— Моего ребёнка?

Она прижала младенца к груди.

Тот не плакал.

Вообще.

Это было страшнее любого крика.

— Ты ведь отказался от него, Леван. Перед всем Советом. Перед источником. Передо мной.

Леван остановился.

— Я отказался от лжи.

— Нет. Ты отказался от меня.

На мгновение в её голосе прорвалось что-то настоящее. Не яд. Не игра. Боль.

И от этого вся сцена стала ещё страшнее.

— Тебя использовали, — сказал Леван.

Кетеван оскалилась.

— А Тамару не использовали? А тебя? А этих детей? В этом мире все используют всех, князь. Просто одни плачут и умирают, а другие учатся брать власть первыми.

Я шагнула вперёд.

— Это не власть, Кетеван.

Она резко повернулась ко мне.

— Не учи меня.

— Ты держишь на руках не власть. Ребёнка.

— Он не ребёнок! — закричала она.

Пещера отозвалась эхом.

Младенец не вздрогнул.

Кетеван сама испугалась своего крика. Посмотрела на маленькое лицо, на прозрачные веки, на пустые серебряные глаза. Её губы дрогнули.

— Он должен был быть ребёнком, — прошептала она. — Моим. Настоящим. Они обещали.

Тариэл тихо сказал:

— Кто?

Кетеван не посмотрела на него.

— Гиорги сказал, что если я выдержу, источник признает его. Что он станет первым наследником новой крови. Что Мтиулури больше не будут стоять в тени Арагвели. Что я не буду… — она сглотнула. — Не буду той, кого можно заменить.

Я услышала в этих словах себя.

Старую Арину.

Прежнюю Тамару.

Всех женщин, которым однажды внушили: либо стань нужной любой ценой, либо исчезнешь.

И всё же Кетеван выбрала путь через чужую кровь.

Через детей.

Через смерть.

— Тебя обманули, — сказала я.

— Нет.

— Посмотри на него.

— Молчи.

— Он не плачет, потому что в нём не хватает души.

— Замолчи!

Лука за моей спиной вскрикнул и схватился за грудь.

Младенец в руках Кетеван открыл глаза.

Серебряные.

Пустые.

Но теперь в глубине этой пустоты что-то шевельнулось.

Я услышала шёпот.

«Ма…»

Лука застонал.

— Там… больно.

Я обернулась.

Мариам держала его за плечи, Темур раскрыл вокруг них синий огненный круг. Но лицо Луки было искажено болью.

— В нём часть Луки, — сказал Тариэл.

— Не только, — прошептала Мариам.

Я почувствовала это сама.

Метка гнезда раскрылась.

И во мне зазвучали голоса.

Не один.

Много.

Маленькие, слабые, разорванные.

Части детей.

Осколки магии.

И среди них — что-то тёплое, родное телу Тамары. То, что откликалось не на моё имя, а на её кровь.

Я посмотрела на младенца.

— Кетеван, дай мне его.

Она отступила к источнику.

— Чтобы уничтожить?

Я не смогла ответить сразу.

И это было хуже.

Потому что часть меня понимала: если сосуд оставить, его используют. Если уничтожить, возможно, прекратится ритуал. Спасутся многие.

Но в этом маленьком теле было что-то живое.

Не полноценная душа.

Не цельный ребёнок.

Но остатки.

Осколки.

И кто я такая, чтобы решить, что осколок не стоит спасения?

Тариэл подошёл ко мне ближе.

— Тамара.

— Не говори.

— Ты думаешь о том, чтобы спасти его.

— Да.

— Источник может не позволить.

— Значит, попрошу невежливо.

Он слабо усмехнулся, но глаза были тревожными.

Леван смотрел на младенца, и на лице его было такое страдание, что я поняла: он тоже слышит. Может быть, не голоса, но кровь. Свою. Тамары. Луки.

— Если в нём часть моего ребёнка… — начал он.

Я повернулась к нему.

— Не решай за меня.

Он замолчал.

Сразу.

И это стало важнее, чем вся его прежняя власть.

— Я не решаю, — сказал он тихо. — Я прошу позволить мне стоять рядом, когда решишь ты.

Кетеван засмеялась.

— Как благородно. Поздно ставшие благородными мужчины всегда так красивы.

Леван вздрогнул.

Она попала.

Но не победила.

Тариэл поднял меч.

— Хватит разговоров. Отдай младенца и отойди от источника.

— А если нет?

Один из магов Мтиулури поднял нож.

Темуров огонь вспыхнул выше.

— Только попробуй!

Маг ударил ножом по чаше с чёрной водой.

Источник взревел.

Каменные корни над нами засветились так ярко, что пещера стала белой. Кетеван шагнула к самому краю и подняла младенца над водой.

— Признай его! — крикнула она источнику. — Признай кровь нового гнезда! Признай Мтиулури!

Вода поднялась.

Не волной.

Руками.

Чёрно-золотые потоки потянулись к младенцу, к его пустым серебряным глазам, к осколкам душ внутри него.

Лука закричал.

Я бросилась вперёд.

Маги попытались преградить путь. Тариэл ударил первого, Леван — второго. Пламя и сталь вспыхнули по обе стороны от меня, но я почти не видела.

Только младенца.

Кетеван.

Воду.

И руку источника, уже касающуюся маленькой груди.

— Нет!

Метка вспыхнула.

Шавцихе ответила издалека.

Утонувший монастырь — тоже.

Детские браслеты, которые Мариам несла в ларце, раскрылись и поднялись в воздух. Имена вспыхнули вокруг нас звёздами.

Саломе.

Мате.

Нана.

Сотни имён.

Источник замер.

Я встала между ним и Кетеван.

— Ты не возьмёшь их снова.

Голос был мой.

И не мой.

За моей спиной поднялся призрак Тамары.

Не бледная тень теперь.

Светлая.

Яростная.

— Не возьмёшь, — повторила она.

Кетеван попятилась.

— Ты умерла.

Тамара посмотрела на неё.

— Не настолько, чтобы молчать.

Источник ударил в нас силой.

Я закричала.

Не от боли — от количества голосов. Все дети, все источники, все украденные осколки рванулись ко мне, как птицы в открытое окно. Я едва удержалась на ногах. Тариэл оказался рядом, но не коснулся — боялся сбить.

Леван встал с другой стороны.

Темур держал огонь.

Мариам держала мёртвых.

Лука — держал нить к сосуду, весь дрожа, но не отпуская.

— Там, — плакал он. — Там я… и не я…

Я протянула руки к младенцу.

— Кетеван. Последний раз. Отдай.

Она смотрела на меня.

На Тамару за моей спиной.

На Левана.

На источник.

На младенца, который так и не заплакал.

И вдруг я увидела, как на её лице ломается что-то последнее.

— Если отдам, — прошептала она, — у меня ничего не останется.

Вот она.

Вся правда.

Не власть. Не любовь. Не наследник.

Пустота, которой она боялась сильнее смерти.

Я сделала шаг ближе.

— Останешься ты.

Кетеван улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты правда думаешь, этого достаточно?

Я не ответила.

Потому что сама когда-то думала, что нет.

И заплатила за это целой жизнью.

Она посмотрела на младенца.

Поцеловала его в лоб.

Очень тихо.

Почти как мать.

А потом резко шагнула назад.

К самому краю источника.

— Тогда пусть он выберет.

— Нет!

Но было поздно.

Кетеван выпустила младенца в воду.

Я бросилась за ним.

И мир исчез.

Источник не был водой.

Он был памятью земли.

Огнём под корнями.

Кровью родов.

Криком первых драконов, которые когда-то спустились к этой чаше не за властью, а за домом.

Меня потянуло вниз.

Я не тонула — проваливалась сквозь чужие жизни. Видела древних женщин у источника. Мужчин с крыльями, склонивших головы. Детей, которых приносили не как жертву, а как обещание продолжения. А потом — позже — печати, законы, Советы, списки, лаборатории, чаши с кровью.

Дар превратили в власть.

Гнездо — в клетку.

Ребёнка — в сосуд.

Я попыталась дотянуться до младенца.

Он плыл в темноте передо мной, маленький, белый, прозрачный. Внутри него мерцали осколки света.

Один — серебряный, тянущийся к Луке.

Другой — тёмно-синий, похожий на кровь Орбелиани.

Третий — почти золотой, чужой, слабый, возможно, собственная жизнь младенца, которую никто не успел спросить, хочет ли она быть.

Я протянула руку.

— Я здесь.

Младенец открыл глаза.

И вдруг источник заговорил.

Не громом.

Не шёпотом.

Голосом, который я знала.

Голосом женщины в белой рубашке, умершей у фонтана Шавцихе.

Голосом прежней Тамары.

«Не уничтожай его».

Я застыла.

— Тамара?

Темнота вокруг стала светлее.

Передо мной появилась она.

Не тень за спиной.

Не отражение.

Она стояла в воде источника так, будто всегда ждала меня здесь.

Бледная.

Усталая.

Но спокойная.

На руках у неё лежал свет — маленький, дрожащий, похожий на сердце.

«В нём часть моего ребёнка», — сказала Тамара.

Я не могла дышать.

— В сосуде?

Она кивнула.

«И часть Луки. И часть тех, кого они разорвали до нас».

— Что мне делать?

Тамара посмотрела на младенца.

Потом на меня.

И в её глазах была просьба, от которой страшнее любого приказа.

«Спасти то, что осталось».