Глава 1 Лишняя жена князя-дракона

— Ты подпишешь развод, Тамара. Тихо. Без позора.

Голос ударил меня не по ушам — по сердцу.

Я не сразу поняла, где нахожусь. Перед глазами плыло золото, чёрный камень, огонь в высоких чашах, лица незнакомых людей, вытянутые, холодные, будто вырезанные из старых икон. Воздух пах дымом, вином и чем-то металлическим — кровью или страхом.

Моим страхом.

Я моргнула, пытаясь вдохнуть, но корсет сдавил рёбра так, что вместо воздуха в грудь вошла боль. Тонкая ткань платья шуршала на коленях. Руки лежали на подлокотниках высокого кресла — чужие руки. Узкие запястья. Бледные пальцы. На безымянном — тёмное кольцо с красным камнем, внутри которого будто дремала искра.

Я не носила такого кольца.

У меня вообще не было украшений после развода. Я продала всё — серьги, браслет, даже обручальное кольцо. За смешные деньги, унизительно маленькие, но тогда мне было всё равно. Хотелось только вынести из квартиры последние вещи и больше не видеть диван, на котором мой муж однажды сидел напротив меня и говорил:

«Арин, ну ты пойми… чувства прошли».

А потом пришла она. Молодая, пахнущая дорогими духами и победой.

Я резко вдохнула.

Нет.

Не снова.

— Тамара, — повторил мужчина передо мной.

И мир наконец собрался в резкую, невозможную картину.

Он стоял в нескольких шагах. Высокий, широкоплечий, в тёмном длинном кафтане, расшитом серебром у воротника. Чёрные волосы были убраны назад, лицо — красивое так, что от этой красоты становилось холодно. Не мягкое, не живое, не человеческое почти. Скулы, как выточенные ножом. Губы сжаты. Глаза — серые, ледяные, но где-то глубоко в них мерцало золото, будто подо льдом горело пламя.

И за его плечами — тень.

Нет. Не тень.

Крылья.

Я зажмурилась. Открыла глаза снова.

Крыльев уже не было. Только дрожание воздуха за его спиной, горячее, хищное, будто что-то огромное внутри мужчины развернулось и снова спряталось под кожу.

Кто ты?..

Ответ пришёл не мыслью — чужой памятью. Короткой, болезненной вспышкой.

Леван Арагвели.

Князь-дракон.

Мой муж.

Нет. Не мой.

Тамары.

— Я понимаю, тебе неприятно, — сказал он ровно. — Но затягивать бессмысленно. Совет уже собрался. Родовые печати готовы.

Я обвела взглядом зал.

Совет.

Десятки людей сидели полукругом на каменных скамьях. Мужчины в тёмных одеждах, женщины в жемчугах, старики с серебряными посохами. У многих на шее блестели подвески в виде драконьих голов. Внизу, у ступеней, стояли стражники. Их копья были не стальные, а чёрные, словно выкованные из ночи.

Никто не смотрел на меня с сочувствием.

Некоторые — с любопытством.

Некоторые — с усталостью.

Некоторые — с плохо скрываемым удовольствием.

Я знала эти взгляды. Их не нужно было понимать разумом. Такие же были у соседок, когда они шептались у подъезда после моего развода. У коллег, которые вдруг начали говорить со мной мягче, чем обычно, будто я стала больной. У родственников мужа, которые считали, что если мужчина ушёл, значит, женщина где-то недостаралась.

Я сглотнула.

— Я… — голос оказался не моим.

Тише. Выше. Ломкий, как тонкое стекло.

Я вздрогнула от собственного звука.

— Не надо сцен, — устало сказал Леван.

Сцен?

Я подняла на него глаза.

Он произнёс это так, будто я уже много раз падала перед ним на колени. Будто умоляла. Будто цеплялась за рукав, плакала в подушку, ждала под дверью, пыталась заслужить хотя бы один взгляд.

И тело — чужое, слабое, измученное — ответило памятью.

Коридор. Его спина. Я — нет, Тамара — иду следом, почти бегу, стараясь не заплакать.

«Леван, поговори со мной. Прошу».

Он не оборачивается.

«Мне некогда».

Дверь закрывается.

Темнота.

Я зажала пальцы в кулак.

Нет.

Хватит.

Перед Леваном стояла женщина.

Беременная.

Я заметила её не сразу, потому что сначала весь мир занял он. Но теперь взгляд сам скользнул в сторону — и я увидела её.

Кетеван Мтиулури.

Имя вспыхнуло в голове с такой горечью, что меня едва не затошнило.

Она была красива мягкой, опасной красотой. Золотистые волосы убраны в низкую причёску, тонкая шея, платье цвета спелого граната, руки сложены на округлившемся животе. Она смотрела на меня с выражением почти печальным, почти сострадательным.

Почти.

В её глазах — янтарных, светлых — пряталась улыбка.

Такая же была у женщины, к которой ушёл мой муж. Не на губах. Внутри. В глубине взгляда.

«Я победила».

— Тамара, — тихо произнесла Кетеван. — Я не хотела, чтобы всё случилось так.

Я засмеялась.

Неловко, хрипло, почти беззвучно.

В зале кто-то возмущённо выдохнул.

Леван нахмурился.

— Что смешного?

Я посмотрела на Кетеван.

— Эта фраза, — сказала я. — Её, кажется, выдают всем женщинам, которые приходят за чужими мужьями. Вместе с платьем, слезами и животом.

По залу прошёл шорох.

Кетеван побледнела. Совсем немного. Только пальцы на животе сжались крепче.

Леван шагнул вперёд.

— Следи за словами.

И вот тут внутри меня что-то оборвалось.

Не страх. Он был. Тяжёлый, вязкий, ледяной. Я не знала этого мира, не знала законов, не знала, что за люди сидят вокруг и почему у моего бывшего — нет, у её мужа — иногда дрожит воздух за спиной, как от крыльев.

Но страх больше не был главным.

Главной стала злость.

Та самая, которую я не позволила себе тогда, в прошлой жизни. Когда молчала. Когда подписывала бумаги. Когда он забирал машину, потому что «она оформлена на меня». Когда я оставляла ему квартиру, потому что не хотела судиться. Когда улыбалась в ответ на жалость и говорила: «Я справлюсь».

Я справилась.

Но какой ценой?

— А вы следили? — спросила я.

Леван замер.

— Что?

— За словами. За поступками. За клятвами.

Я поднялась.

Ноги едва удержали меня. Тело Тамары было слабым, слишком лёгким, будто его долго кормили не едой, а обещаниями. В висках стучало. Перед глазами на миг потемнело, но я удержалась за подлокотник и не села обратно.

Не при них.

Ни за что.

— Тамара, сядь, — приказал Леван.

Я улыбнулась.

— Вот как. Даже разводясь, вы всё ещё отдаёте приказы.

Кто-то из старейшин ударил посохом о камень.

— Княгиня Орбелиани, вы забываетесь.

Орбелиани.

Значит, так меня зовут здесь. Тамара Орбелиани.

Я повернулась к старику.

— Простите. Я только что узнала, что мой муж привёл беременную любовницу на Совет родов, требует развода и ожидает, что я буду вести себя удобно. Видимо, память от потрясения действительно меня подводит.

Теперь шорох стал громче. Кто-то ахнул. Кто-то тихо рассмеялся — зло, заинтересованно.

Леван смотрел на меня так, будто видел впервые.

Хорошо.

Пусть смотрит.

Кетеван опустила глаза. На её ресницах заблестели слёзы. Настоящие ли? Не знаю. Но зрителям понравилось.

— Я не любовница, — прошептала она. — Я истинная пара Левана. Это не мой выбор. Это зов крови.

Зов крови.

Как удобно.

В моём мире это называли проще: «Так получилось».

— Конечно, — сказала я мягко. — Когда женщина входит в чужой дом через постель мужа, ей очень важно придумать для этого красивое название.

Лицо Левана стало опасно спокойным.

— Довольно.

Одного этого слова хватило, чтобы зал притих.

Внутри меня что-то дрогнуло — не моё. Память Тамары знала этот тон. После него она замолкала. Всегда. Сжимала губы, опускала глаза, прятала боль в ладонях.

Я почувствовала, как тело хочет подчиниться. Как плечи сами тянутся вниз. Как губы почти складываются в привычное: «Прости».

Нет.

Нет, Тамара.

Не в этот раз.

Я выпрямилась.

— Да, довольно, — сказала я. — Давайте закончим.

Леван протянул руку, и один из писцов поднёс свиток. Пергамент был плотным, жёлтым, с красными печатями. На нём горели строки — не чернилами, а слабым золотым светом.

Я не знала языка.

И всё равно понимала.

Магия?

Или память тела?

«Расторжение брачного союза между Леваном из рода Арагвели и Тамарой из рода Орбелиани…»

Дальше — причины.

Бесплодие супруги.

Магическая неполноценность.

Неспособность поддерживать родовой источник.

Недостойное поведение.

Я читала, и с каждым словом внутри становилось всё тише. Не спокойнее — тише. Как перед бурей.

Они не просто разводили её.

Они уничтожали.

Слова были подобраны так, чтобы после этого свитка Тамара уже нигде не могла поднять голову. Ни в одном доме. Ни при одном дворе. Её не оставляли женщиной, которую разлюбили. Её делали бракованной вещью, которую вернули прежнему владельцу.

— Нет, — сказала я.

Леван едва заметно прищурился.

— Что значит «нет»?

— Значит, я не подпишу это.

Старейшина с посохом поднялся.

— Княгиня Орбелиани, решение Совета принято.

— Решение Совета может отправиться туда же, куда и уважение моего мужа.

На этот раз тишина стала абсолютной.

Где-то в чаше громко треснул огонь.

Я сама не верила, что сказала это. Но странное дело — чем больше они бледнели, тем ровнее становилось моё дыхание.

Леван сделал ещё шаг.

— Тамара, ты не понимаешь последствий.

— Уверена, вы сейчас объясните. Вы ведь, кажется, очень любите объяснять женщинам, что с ними будет после ваших решений.

На его скулах дрогнули жилки.

Кетеван тихо всхлипнула.

— Леван, прошу… не надо. Она больна.

Я повернула к ней голову.

— Милая, не тратьте слёзы заранее. Они вам ещё пригодятся.

Она подняла на меня глаза — и на миг вся нежность исчезла. Под ней мелькнуло что-то острое. Холодное. Ненавидящее.

Вот ты какая.

— Что вы хотите? — спросил старейшина, явно пытаясь вернуть происходящее в рамки закона.

Я посмотрела на свиток.

Магические строки продолжали светиться, ожидая моей крови, подписи или какого-то местного аналога согласия.

— Если Леван Арагвели желает разорвать брачный союз, — медленно сказала я, — я требую отступное по древнему праву Орбелиани.

Несколько женщин в зале переглянулись.

Леван застыл.

— Ты не имеешь права.

Но он сказал это слишком быстро.

Значит, имею.

Я почувствовала, как внутри, где-то под рёбрами, шевельнулась чужая память. Тамара знала. Тамара боялась использовать это право. Почему? Потому что её убедили, что она ничто. Потому что ей годами говорили: будь тихой, будь благодарной, будь удобной.

Я провела пальцами по краю свитка.

— Имею. Если муж публично признаёт жену непригодной для рода, жена вправе потребовать не милость, а имущество, связанное с её кровью.

Слова сами приходили на язык. Сухие. Законные. Чужие.

Старейшина медленно сел обратно.

Леван смотрел уже не холодно.

Впервые — настороженно.

— Тебе дадут золото, — сказал он. — Дом в нижнем городе. Слуг. Содержание на пять лет.

Я почти рассмеялась.

Как щедро. Купить молчание. Купить исчезновение. Купить удобную вдову при живом муже.

— Нет.

— Тамара.

В его голосе прозвучало предупреждение.

А в моём сердце — память.

«Арин, давай без скандалов. Я помогу тебе первое время».

Первое время.

Пока ему удобно чувствовать себя не подлецом.

Я подняла взгляд на Левана Арагвели — князя, дракона, мужчину, который привык, что мир склоняется перед его волей.

— Мне не нужны ваши подачки.

Он побледнел от ярости.

— Тогда что?

Я не знала.

Секунду назад — правда не знала.

И вдруг в памяти Тамары вспыхнуло название. Чёрные башни на горе. Высохший источник. Женский голос в темноте: «Никогда не проси Шавцихе. Они позволят тебе умереть там и назовут это милостью».

Шавцихе.

Чёрная крепость.

Я медленно вдохнула.

В зале будто стало холоднее.

— Я выбираю Шавцихе, — сказала я.

Никто не шелохнулся.

Даже огонь в чашах словно застыл.

Старейшина с посохом поднял голову. Женщина в жемчугах прикрыла рот рукой. Один из стражников отступил на полшага, будто я произнесла не название крепости, а имя мёртвого бога.

Кетеван перестала плакать.

Леван смотрел на меня так, будто я внезапно ударила его ножом.

— Нет, — сказал он.

Теперь улыбнулась я.

— Вы же хотели развода, князь Арагвели. Тихо. Без позора.

Я взяла свиток.

Пальцы больше не дрожали.

— Так дайте мне моё отступное.

— Ты не знаешь, что просишь.

— Возможно.

Я наклонилась над пергаментом. На столе лежал маленький серебряный кинжал. Я не стала спрашивать, для чего он. Просто взяла его и уколола палец.

Боль была острой, настоящей.

Капля крови упала на свиток.

Золотые строки вспыхнули алым.

— Но я точно знаю, чего больше не прошу.

Леван молчал.

В его глазах впервые появилось что-то, похожее не на гнев.

На страх.

Я расправила плечи, чувствуя, как чужое кольцо на пальце нагревается, будто внутри него проснулась живая искра.

— Вашей любви.