Касаюсь книжных корешков.

Страницы пожелтели,

буквы стерлись.

— Какую, дедушка?

— Не знаю. Выбирай, Мидзуки —

какая попадется в руки.

Смотрю наверх:

все книги, книги —

до потолка.

И полка одна

прогнулась под ними —

улыбается.

— В них волшебство!

Ты сам мне говорил!

А он лежит, смеется:

— Чушь. Сказки для детей.

Так жалко.

Он был другим —

до смерти бабушки.

И я скучаю по нему, другому.

По легкому, веселому

и любопытному.

— Но… дедушка, послушай! Истории…

— Одни слова — и больше ничего.

Я замерла. Не верю.

— Отстань! Дай я один побуду.

— Но…

— Уходи!

Я вытащила книгу

и вышла,

и дверь

закрыла.

Воспоминания — тяжелая ноша души.

Как листья

На умирающем дереве.

Вот она на столе — старая книга деда.

Смотрю на нее, привыкаю.

А там герои внутри —

стучат кулаками в страницы,

топают и вздыхают.

Ждут в нетерпении.

«Скоро вы все мне расскажете.

А он… он больше с вами не встретится.

Я теперь — вместо него».

Когда я была ребенком,

дедушка

садился ко мне на кровать

и читал,

размахивая руками, —

громкоголосый

и радостный.

Когда же я стала взрослой

для сказок,

мы увлеклись беседой

о книгах:

то обсуждали,

то спорили,

вдохновлялись

историями.

И все. Больше этого нет.

Бабушка умерла,

и дедушка изменился.

А я скучаю

по нему — прежнему.

Мама заваривает улун.

— Какие планы на день?

Молча глотаю йогурт.

— Да так. С книжками. Занимаюсь.

Она наливает чай.

— Побудешь сегодня дома?

В трех словах — столько всего несказанного.

Дверь скрипит.

Он медленно выплывает из комнаты:

— Славное, кажется, утро.

И улыбается.

Надолго ли его хватит?

На целое утро? На день?

Время покажет.

Мама волнуется.

— Побудешь дома, Мидзуки?

Я ненадолго.

— Вот еще! Если из-за меня —

нечего дома сидеть! —

грохочет дед. —

Я и один тут справляюсь.

Мы дружно молчим.

Ни слова. Никто.

Мы знаем, что

одиночество —

самое страшное

для него.

Мама, красивая мама.

Куда она? Ни единой морщинки

на молодом лице.

Я киваю.

Она улыбается.

И мне так тепло и нежно.

Наша вина преследует нас,

Не отпускает, истончает

До пустоты.

Хлопнула дверь,

щелкнул засов калитки,

зазвонили часы.

Дедушка снова вернулся в печаль.

Им завладели

тени из прошлого.

Что же там было?

Что так тревожит его?

Что не дает покоя

сильному дедушке?

Это ведь он учил меня не бояться!

Учил не падать с велосипеда!

Это ведь он вдохновил Мэгуми,

бабушку нашу,

заняться джазовым танцем,

и сам потом вместе с ней

танцевал до упаду.

Он будил меня среди ночи —

показать

звезды

на чистом небе.

Он выигрывал в шахматы

у друзей

и закатывал каждый год

варенье.

Улыбался,

смеялся,

жил

день за днем.

Я скучаю по прежнему дедушке.

Думаю часто о нем.

Он подходит к столу,

смотрит на старую книгу

и проводит пальцами по корешку:

«Волшебства больше нет».

«Я дрянной человек», — говорит он,

выходит

из кухни.

И медленно,

тяжело

ступает к себе.

Я — за ним.

Книги молчат, затаили дыхание.

Что они знают о дедушке?

Что они помнят о нем?

Полка-улыбка,

заваленная томами,

сделалась вдруг гримасой.

Я стою у него за спиной.

«Есть кое-что, Мидзуки.

Я больше не в силах скрывать.

Бабушка знала. —

и он

кулаком

ударяет в грудь. —

Понимала

всю мою

боль.

и мою

вину.

Она помогала мне

вытерпеть это,

перенести.

Теперь ее нет.

Я с памятью — наедине.

Но скоро и я…

Уйду.

И тогда… —

Он поднимает руку

и раскрывает пальцы,

сжатые в жесткий кулак —

маленький

взрыв. —

Даже память

о ней

исчезнет».

И я чувствую

кожей

его тоску

и отчаяние.

— О ней? — переспрашиваю. —

О бабушке?

Но ведь я всегда

буду помнить ее!

— Нет, — вздыхает он,

наклоняется

и достает из-под кровати коробку.

Колени его хрустят.

— Ты не знаешь, как сильно я виноват.

Но я должен сказать,

должен тебе передать

эту память.

Там, в коробке, покоится книга.

Старше всех, что я видела.

На обложке — ни слова не разобрать,

переплет истрепался,

и ни одной страницы.

Он открывает ее.

Нет, все же

одна страница осталась.

И эту — последнюю —

дедушка вырывает.

Складывает ее.

Загибает один уголок

и другой.

Так сложно.

Так ловко.

Будто он тысячу раз это делал.

— Выслушай все до конца.

А потом — осуждай,

проклинай,

ненавидь меня

или прости,

но сначала —

выслушай

до конца.

Он ставит на полку

бумажную птицу —

журавлика.

— И помни о том,

что услышишь.