В медитации, когда дух успокоен и душа умиротворена, когда практики разделения, принятия и молитвы подготовили почву сознания для восприятия высших истин, открывается возможность созерцать величайшую из реальностей – абсолютный суверенитет Божий, простирающийся над всем сущим без единого исключения. Не как холодную догматическую формулу, не как теоретическое утверждение для богословских споров, но как живую, пульсирующую, всепроникающую реальность, в которой пребывает каждое мгновение существования. Весь мир – не случайное столкновение слепых сил, не хаотичное переплетение автономных воль, не театр, где множество актёров импровизируют без режиссёра, но точное, безошибочное, всеобъемлющее исполнение единой воли – воли Того, Кто был, есть и грядёт, Альфы и Омеги, Начала и Конца.

Традиционное религиозное сознание, даже христианское, часто представляет мир как поле битвы между волей Божией и волей человеческой, между замыслами Творца и противлением творения, между светом и тьмой, как если бы существовали два равноправных принципа, вечно состязающихся за господство. Это манихейство, облачённое в христианские одежды, дуализм, прикрытый благочестивой риторикой. Но Писание не знает такого разделения. Оно провозглашает единство воли, абсолютность замысла, всеобъемлющность промысла Того, Кто "совершает всё по изволению воли Своей". Не некоторое, не многое, но всё – без единого исключения, без малейшей лакуны, без тени случайности.

В тишине медитации душа созерцает эту истину не через логические цепочки, но через непосредственное приятие откровения. Всё, что существует в данный момент – каждый атом материи, каждое биение сердца, каждое дуновение ветра, каждая мысль, проносящаяся через сознание, каждое желание, возникающее в глубинах воли, – всё это есть проявление декретивной воли Божией. Само слово "декретивный" восходит к латинскому decretum – "решение", "постановление", "указ", от глагола decernere – "определять", "решать", "выносить судебное постановление", составленного из приставки de- (усиливающей действие) и корня cernere – "различать", "судить", "решать". В римском праве decretum обозначало императорский эдикт, имеющий силу закона, не нуждающийся в ратификации сената, не требующий одобрения народного собрания, исходящий из полноты власти единоличного правителя и обязательный для исполнения всеми подданными империи без исключения. Когда богословие заимствует этот термин для описания Божественной воли, оно стремится передать именно эту абсолютность, эту самодостаточность, эту независимость от всех внешних факторов – Бог издаёт декрет о бытии всего сущего не после совещания с творением, не в результате согласования интересов с человеческой свободой, не как компромисс между Своими желаниями и нашими предпочтениями, но из полноты Своей суверенной власти, из абсолютности Своего господства, из той непостижимой глубины самодержавия, где не существует ни апелляции, ни возражения, ни тени сопротивления.

Не в том смысле, что Бог одобряет всё происходящее – ибо Он ненавидит грех и отвращается от зла, – не в том, что Он находит удовольствие во всех событиях – ибо Писание ясно свидетельствует, что некоторые дела человеческие мерзость перед Ним, – но в том неумолимом, непостижимом, головокружительном смысле, что ничто не может произойти вне Его суверенного определения, что ни один воробей не упадёт на землю без воли Отца вашего Небесного (Мф. 10:29), что даже жребий, брошенный в полу, всё решение его – от Господа (Притч. 16:33), что царь Вавилонский Навуходоносор, считающий себя владыкой мира, есть лишь жезл гнева в руке Всевышнего (Ис. 10:5), что даже предательство Иуды и распятие Христа произошли "по определённому совету и предведению Божию" (Деян. 2:23), хотя сами предатели и палачи действовали по злобе своих сердец и несут полную ответственность за свои деяния.

Комната, где совершается медитация, не случайно стала местом этого момента. Стены, окружающие медитирующего, стоят не по воле архитектора только, но по воле Того, Кто определил, чтобы архитектор задумал именно этот проект. Звуки, проникающие снаружи – голоса прохожих, шум машин, пение птиц – всё это входит в величественную симфонию промысла, где ни одна нота не звучит без дирижёрской палочки Вседержителя. Даже те звуки, которые кажутся помехой для медитации, которые отвлекают, раздражают, мешают сосредоточиться, – и они определены быть именно сейчас, именно здесь, именно с такой интенсивностью.

Более того – и здесь размышление погружается в глубины, от которых содрогается ветхий человек, – даже внутренние движения души, даже те помыслы, которые противны заповедной воле Божией, даже искушения, восходящие из необновлённых участков психики, входят в Его декретивную волю. Не как одобренные действия, не как угодные движения, но как допущенные события в цепи промыслительных определений. Помысел блуда, вспышка гнева, приступ уныния, волна сомнения – всё это Бог мог воспрепятствовать, но не воспрепятствовал. Всё это Он предвидел от вечности и включил в тот путь, которым ведёт душу к славе.

Но здесь требуется величайшая точность богословской мысли, ибо один неверный шаг – и душа скатывается либо в пантеизм, растворяющий Бога в мире, либо в дуализм, расщепляющий реальность на два противоборствующих принципа. Когда душа созерцает, что весь мир есть проявление воли Божией, она должна помнить фундаментальную истину о божественной простоте: воля Божия не есть нечто отличное от Самого Бога, не есть инструмент, который Он использует, не есть атрибут, присоединённый к сущности. Бог не имеет волю – Он есть воля, как Он есть любовь, как Он есть свет, как Он есть дух.

В Боге нет композиции, нет различия между сущностью и действием, между бытием и проявлением. Всё, что мы приписываем Богу как различные атрибуты – мудрость, силу, справедливость, милость, волю, – суть не части, складывающиеся в целое, но различные имена единой, абсолютно простой, нераздельной божественной реальности, которую наш ограниченный тварный разум не может обхватить одним словом и потому описывает множеством имён. Когда мы говорим "воля Божия", мы говорим о Самом Боге в Его отношении к творению, о Боге как действующем, определяющем, правящем – но не о чём-то отличном от Его сущности.

Следовательно, когда душа размышляет, что весь мир есть проявление воли Божией, она не говорит, что мир есть Бог (это было бы пантеизмом), но что мир есть творение, непрестанно зависящее от Бога в своём бытии и действии, что каждое мгновение существования мира поддерживается актом божественной воли, что ни один атом не мог бы просуществовать ни доли секунды, если бы Бог прекратил волить его существование. Мир не эманация божественной природы, не истечение из сущности Божества, но творение из ничего, вызванное к бытию свободным актом воли и непрестанно содержимое в существовании тем же актом.

Здесь медитация должна различить то, что смешивает падший разум: декретивную волю и заповедную волю, voluntas beneplaciti и voluntas signi, тайный совет Божий и явленное откровение Его желаний. Декретивная воля – это то, что Бог предопределил произойти, и она исполняется всегда, без единого исключения, без малейшего отклонения. Всё, что происходит во времени и пространстве, от движения галактик до падения воробья, от рождения империй до смерти насекомого, входит в декретивную волю. Ничто не может выйти за её пределы, ничто не может отменить её определений, ничто не может воспрепятствовать её исполнению.

Заповедная воля – это то, что Бог открывает как угодное Ему, что Он повелевает делать, чему Он радуется, что соответствует Его святой природе. "Не убивай", "не прелюбодействуй", "возлюби ближнего твоего", "будьте святы, ибо Я свят" – это заповедная воля, открывающая, какими Бог хочет видеть Своих творений. Но эта воля может быть нарушена свободным агентом, может быть попрана грешником, может быть отвергнута бунтующим творением. И всё же – о тайна из тайн! – даже это нарушение заповедной воли входит в декретивную волю, ибо Бог предопределил допустить грех ради целей, превосходящих наше понимание.

В медитации душа созерцает оба аспекта воли одновременно, не смешивая их, но и не разделяя. Когда в сознание вторгается помысел, противный заповеди, душа не говорит: "Этот помысел угоден Богу, ибо Он допустил его". Напротив, она исповедует: "Этот помысел мерзок перед Богом, он противоречит Его заповедной воле, он не исходит из моего духа, соединённого с Господом в один дух. Но Бог суверенно допустил его возникновение в моём сознании в этот момент, включил его в Свой промыслительный замысел, возможно, чтобы я увидел нужду в благодати, возможно, чтобы я вспомнил, кто я без Христа, возможно, ради причин, которые откроются только в вечности".

Практическое применение этой истины в медитации преображает саму природу переживания настоящего момента. Традиционное религиозное сознание воспринимает присутствие Божие избирательно: Бог присутствует в храме, но отсутствует на рынке; Бог близок в молитве, но далёк в повседневной суете; Бог являет Себя в благочестивых помыслах, но скрывается, когда душа терзается искушениями. Это языческое представление о божестве, которое приходит и уходит, приближается и отдаляется, благоволит и гневается, как если бы Его присутствие зависело от человеческого состояния.

Истина же, открываемая в созерцании абсолютного суверенитета, провозглашает: Бог присутствует везде и всегда с одинаковой полнотой, хотя и различными способами. Он присутствует как Вседержитель, содержащий всё в бытии; Он присутствует как Промыслитель, направляющий всё к предопределённым целям; Он присутствует в возрождённом духе верующего как Отец в сыне, как Жених в невесте, как Виноградная лоза в ветви. Его присутствие не зависит от того, осознаёт ли его человек, чувствует ли его душа, переживает ли его сознание. Оно есть объективная реальность, предшествующая всякому субъективному опыту.

В медитации душа размышляет: "Прямо сейчас, в этом моменте, в этой комнате, в этих обстоятельствах, Бог присутствует не как пассивный наблюдатель, не как отстранённый зритель космической драмы, но как активный Суверен, ткущий гобелен истории из нитей событий. Эта мысль, возникающая сейчас в моём сознании, – входит в Его замысел. Это чувство, пульсирующее в сердце, – учтено в Его провидении. Это желание, побуждающее волю, – включено в цепь причин и следствий, которые Он предопределил от вечности". Не в смысле механистического детерминизма, превращающего человека в автомат, но в смысле того, что свободное действие твари вписано в суверенный замысел Творца способом, недоступным конечному разуму, но не противоречащим ни божественному всемогуществу, ни человеческой ответственности.

Но здесь медитация достигает своей кульминации и своей наибольшей трудности. Ибо как можно созерцать любовь Божию во всех событиях, когда события полны страдания, несправедливости, боли? Как можно исповедовать, что Освенцим входит в волю Божию, и при этом не превратить Бога в чудовище? Здесь требуется та самая "твёрдая пища", о которой говорит апостол, пища не для младенцев, но для совершенных, для тех, кто через навык приучил чувства к различению добра и зла.

Любовь Божия во всех событиях не означает, что Бог наслаждается злом, не означает, что Он находит удовольствие в страдании невинных, не означает, что зло угодно Его святой природе. Напротив – Его заповедная воля вопиет против всякого беззакония, Его святость отвращается от греха, Его справедливость требует возмездия. Но – о непостижимая тайна! – Он суверенно допускает зло в этом павшем мире ради целей, которые в конечном итоге проявят Его славу: славу справедливости в суде над нечестивыми, славу милости в искуплении грешников, славу мудрости в обращении проклятия в благословение.

Крест Христов – величайший пример этой тайны. Распятие Сына Божьего было величайшим злом в истории вселенной, кульминацией человеческого бунта против Творца, убийством Автора жизни. И всё же апостол Пётр провозглашает: "Сего, по определённому совету и предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздив руками беззаконных, убили". По определённому совету – не вопреки ему, не в обход его, но согласно ему. Бог предопределил крест не потому, что одобрял богоубийство, но потому что избрал обратить величайшее зло в величайшее благо, смерть – в жизнь, проклятие – в благословение, поражение – в победу.

В медитации душа созерцает эту истину, применяя её к своим обстоятельствам: "Даже то, что кажется мне злом, даже то, что причиняет боль, даже то, что я не понимаю и не принимаю, – всё это Бог может обратить ко благу, если я люблю Его и призван по Его изволению. Не потому что зло перестаёт быть злом, не потому что страдание становится приятным, но потому что Его мудрость и сила способны извлекать свет из тьмы, жизнь из смерти, радость из скорби. Всё содействует ко благу – не некоторое, но всё, без исключения, без оговорок, без границ".

Когда эта истина проникает в самые глубины сознания, когда душа перестаёт бороться с реальностью абсолютного суверенитета и начинает покоиться в нём, происходит преображение всего внутреннего ландшафта. Тревога о будущем рассеивается, ибо будущее не есть неопределённая возможность, но уже определённая реальность в предвечном совете Божием. Вина за прошлое отступает, ибо даже грехи прошлого входили в промыслительный путь, ведущий к покаянию и познанию благодати. Страх настоящего исчезает, ибо настоящее, каким бы ужасным оно ни казалось, не может вырваться из рук Того, Кто правит всем.

Это не фатализм, отрицающий ответственность и парализующий волю. Напротив, это высшая форма свободы – свобода от тирании случайности, от рабства неопределённости, от ужаса перед хаосом. Душа, утверждённая в суверенитете Божием, не становится пассивной, но обретает иное качество активности – активность не судорожную, не паническую, не отчаянную, но спокойную, уверенную, мирную. Она действует не из страха, что если не будет действовать, всё рухнет, но из благодарности, что Бог использует её действия в Своём замысле. Она молится не из тревоги, что если не помолится, Бог не услышит, но из радости общения с Тем, Кто уже определил ответ прежде прошения.

В медитации душа повторяет не как мантру, но как исповедание истины: "Нет ничего случайного. Нет ничего хаотичного. Нет ничего вышедшего из-под контроля. Всё – абсолютно всё – входит в волю Того, Кто есть Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний. Даже то, что я не понимаю. Даже то, что причиняет боль. Даже то, что кажется бессмысленным. Всё имеет место в Его замысле, всё служит Его целям, всё обращается к Его славе и к благу тех, кто любит Его". И в этом созерцании рождается тот мир, который превосходит всякий ум, тот покой, который не зависит от обстоятельств, та радость, которую никто не может отнять.