Типовое бело-голубое здание детсада густо обнесено кустами сирени, один из них нагло ломится в наше с Симой окошко. Предгрозовая майская духота, открытая форточка не спасает. Сиреневое благоухание душным облаком взяло детсад в круговую осаду.
«Плыл по го-о-о-р-о-ду запах сирени,
до че-го ж ты была красива…»
— Сима, заткни, ради бога, свой оголтелый шансон — тошно!
«Я тво-и целовал колени…»
— Чё?
— Глухня, радио свое тупое заткни!
— Ну ты сильно-то не нарывайся!
— Ну, убавь хотя бы эту пошлость! Урежь! Башка болит!
— Давно пришла? — Сима входит в комнату с уже выключенным транзистором.
— Только что.
— Чё, мать, опять вдрызг? — Сима чутьём, не глядя, определяет градус моего настроения. — Давай рассказывай.
— Да нечего рассказывать. Стою, жду его на лестничной площадке, слышу: кто-то поднимается, воркует, словно бы в райских кущах. Проходят мимо меня как мимо стенки. Ведёт себе за ручку какую-то щучку. Очкастую! Зашли, чего-то взяли и смылись. Как будто помоями окатили. А у меня столбняк.
— Вот блин! И он что, ничего не сказал?!
— Почему? Сказал — проходи-проходи, мы на минуточку. Надо одну кассету забрать.
— Ну ты дура! Попробуй только к этому Глебу ещё раз — хоть ногой! Чё делать будешь?
— Тошно.
— А-а! Я в таких случаях знаешь, куда иду…
— Дай угадаю: в храм или к гинекологу?
— Пошла ты!
— Вот и иди!
— Спать, что ли, будешь? Обедала?
— Не помню.
— Всё, я на кухню. Сыпани чуток. Гречку сварю — позову. «Плыл по го-о-роду запах сирени…»
— Си-ма! Умоляю!
«О чём печалиться, о друг? Было бы в изобилии книг…» Какой-то древний дурак сморозил. Видимо, был уже преизрядно стар и превратностями судеб надорван. Книг-то у нас в изобилии…
Комнатка, по правде говоря, тесновата для двух девиц изрядного возраста. Мы обе учительницы-словесницы. Обеим за тридцать. У нас нормальная ориентация. Нам просто негде жить. Первый этаж детского сада, служебная квартира для учителей. Школа за углом.
Сима — колоритная, сочная еврейка: брови с изломом, ресницы с загибом, глаз с поволокой, грудь колесом, попа ящичком. Все принимают за свою — цыгане, чечены, евреи… Все любят напропалую.
У обеих — нескончаемые кипы тетрадок. У обеих — непотопляемые плоты бумаг. А ещё — в изобилии книг. У обеих криво-косо и никак — с личной жизнью.
Май. Грозовых туч клочки. Неживая зелень чахнет. Под окном душным маревом — разлапистый сиреневый куст. В кусту, очумев от духоты, орут воробьишки. Их не видно в густой листве и сиреневых гроздьях — и кажется, это сам куст трещит, кипит, верещит… Почему-то хочется бросить туда камень.
Сима на кухне с гречкой возится. Сначала перебирает полчаса, потом моет в трёх водах… И впрямь вздремнуть… Старенький продавленный диван кряхтит, дует в левое ухо, шепчет: спи, моя хорошая, спи… Колют ресницы. В груди прикипела слеза.
Даже во сне запах сирени вплывает в комнату и стоит сонным облаком над изголовьем. Оттого, должно быть, сны такие странные. Глубокий обморок сирени. Во сне я сидела в сиреневом кусту, пела сиреной, чирикала воробьём, щёлкала соловьём, проверяла тетради и жаловалась на тесноту куста. Ещё клевала гречку. Потом плевалась гречкой прямо из куста на всех проходящих мимо Глебов.
…Очнулась поздним вечером, когда натягивало сумерки. В форточку тянуло сиреневой и земляной сыростью, дождевой свежестью, мокрой травой… Где-то в углу позванивал злодей-комар. Видимо, пока спала, прошел дождь.
На подоконник натекла лужа. Пытаясь задвинуть шторы, увидела: прямо на подоконнике лежит, очевидно, заброшенная в форточку, растрепанная мокрая ветка сирени и какой-то мятый тетрадный листок. Подоконник усыпан сиреневыми звёздочками. Чёрт-те что! Одинокая ветка сирени! Ветка, наверное, была сломлена прямо под окном, а записка накарябана на ходу: почерк неровный, листок вырван кое-как из тетради. Лист сложен вчетверо и подписан: «Поэтессе от Артура». И запутанно-витиеватый росчерк.
Сначала ничего не понятно; перечитываю странный текст ещё и ещё: «Каждый день я прохожу мимо этого окна и замираю, видя ваш образ в окне. Вы моя тайная любовь. Я не могу прожить и дня, не увидев Вас. Я Вас (маленькое в исправлено на большое) люблю. К моему великому сожЕлению я незнаю вашего имени, но я знаю, что Вы поэтесса, а я поэт. И одно из моих стихов написанных для Вас:
Моя любовь к вам горяча
Я Вас люблю и что же?
Моя любовь ведь не спроста
На что она похожа?
Она похожа на цветы,
На солнце и на ветер.
Люблю я Вас
Любите Вы меня, как солнце ярко светит.
Артур».
— Сима! Откуда мне сие?
— А?
— Ты, дочь израилева, смотришь хоть, чё нам в окна кидают? Я в отключке, а ты чем хату сторожишь? Ходила, что ль, куда?
— А то ж. К Артаку. — У Симы маслено-сыто блестит зелёный, мастерски подведённый глаз.
— Ну ты, мать, даёшь!
— Не без этого. Всё почище твоего Глебушки! А это чего?
— Загадка мирового океана! На подоконнике нашла. Какой-то кретин кинул. Тебе, что ли?
— И что пишут?
— Тайная любовь — пишут!
— Ого! Тебе или мне? А подписано? Дай-ка!
— Да подписано — Артур.
— Шутишь! Таких имён-то в природе нет. Только в книжках.
— Ага, Артур нету, а Артак — есть. Аж два. — Сима падает на кровать, давясь хохотом. У неё в настоящий момент и вправду два знакомых Артака, и оба вожделеют её страстно.
— Не, Ленка, это тебе! Вишь, он пишет: «Я знаю, что Вы поэтесса…» На Вы зовет, собака! А мож, это судьба! Какой-нить Желтков из соседнего дома. И стиль — глянь, какой утончённый: «Вы моя тайная любовь…»
— Ага, Желтков. Только браслет не прислал. И ошибок вагон. Ты кому своё окно показывала?
— Да вся округа знает, что мы здесь кантуемся. Небось, пятый год в этом садике паримся. Тоже мне, тайна.
— Нет, ну кому это надо? Это ж надо изловчиться, дотянуться до форточки и закинуть!
— Ага, и знать, что нас в этот момент нет дома. Или мы спим.
— А ты прикинь, он должен быть верзила, форточка высоко.
— Баскетболит, однако. Да плюнь, Ленка, дурак какой-то, и шутки у него дурацкие. Иди гречку поешь. Сделала с грибами, с морковкой и с лучком. И капустки квашеной достала из маминой банки, сделала, как ты любишь.
— Спасибо, Сима, я выйду за тебя замуж.
Сима ржёт и опять валится на свою старомодную кровать с пружинной сеткой.
Вот ведь ерунда же, а застряло: «Каждый день я прохожу мимо этого окна…» Нет, если человек хочет подурачить, он основательней к делу подойдёт: пожалуй, и приличный текст из книжки перепишет, и листок надушит, и время встречи назначит… Этому же воздыхателю было некогда — спонтанно писал, на импульсе. И листок, криво вырванный из тетради — из тетради? — меня щекотнула догадка…
— Сим!
— Ну!
— А ты тетради сегодня собирала?
— Есть пара пачек. Хочешь помочь?
— Дай глянуть!
— Ты что, думаешь?..
— На почерк глянь! Никого не узнаёшь?
— Да как-то сразу…
— Хорошо. Пойдем логическим путем. Автор записки часто ходит мимо нашего окна. Вот ты, Сим, кого в окно часто видишь?
— Ну, Гена ходит каждый день… Лёха-сосед… Да туча народу ходит!..
— Не, Гена вряд ли… ошибки такие дикие. Сим, погоди, а вон этот — кто? Знаешь его? Высокий такой, ражий, рыжий… С собакой.
— А-а-а, — Симочка протискивается между столом и шкафом к окошку, — это Митька Михайлов! Ну, со спины лет двадцать можно дать. Из Германова класса, из 9 «Г».
— Из 9-го?!
— Ну. Ничё так кабанчик, да? Ну, вспоминай, у Германа в классе, где Юрка Шалашников и Коля Гамузов… Вымахал парняга!
— А он стихов случаем не пишет?
Симочка закатывает глаза и мелко-мелко трепещет ресницами. Прикидывает.
— Я у них как раз завтра тетради собираю. Вот и проверим. Почерк сличим.
— Точно! У меня и книжка по графологии есть!
На встрёпанном от дождя сиреневом кусту продолжают верещать воробьишки.
— Сим, форточку на ночь закрой. Кинут ещё какую-нить фигню. Да и комары налетят.