Когда я не сошел с ума,

а только в чувстве повредился

(ты это поняла сама,

когда подходишь близко-близко),

я научился быть счастливым,

глядеть на воздух и деревья,

но вдруг ужасно испугался:

а вдруг мне никогда не будет

ни тридцать лет, ни двадцать девять.

Мне так хотелось, чтоб меня

вы прокатили на машине:

об этом Кальсина просил,

и даже Львовского просил —

не потому что денег жалко

(хотя, конечно, очень жалко),

а потому что нету сил.

Я никого из них не извиняю.

Я – это очень, очень просто:

немного тщеславья, немного терпенья

плюс тела бедного кулек,

который я тащу через года,

как будто что-то ценное таскаю

(ведь даже я подвержен тленью).

Я этого не понимаю.

Мне нравятся стихи, когда они летят,

но до чего ж они со мной не схожи:

я так хочу в их белоснежный сад,

они ж над Бабушкинской маются,

          кричат,

голодные, как стая ворончат, —

в них слишком много черноты и дрожи.

Нет, правда, что меня никто не обижает:

ни шеф, ни Ольга, ни стишки

(хотя, когда бегут вперегонки,

ведь сами же себе они мешают,

друг друга душат, исправляют, жмут,

когда-нибудь они меня сожрут).

Я этого стихам не разрешаю.

qqq…

Прим.

Еще мне нравятся стихи Елены Шварц

(одной китайской поэтессы),

они, наверно, на нее похожи

(хоть иногда, мне кажется, не очень).

Но и без них я тоже проживу.

Не страшно, Господи, стареть,

хоть мне сперва противно было

(а что, приятно одному лежать

комочком в собственном стихотворенье?):

все восхищались? все меня жалели?

Все – Димочкой хотели называть?