О кто бы мог еще глядеть

такими бедными овечьими глазами

на это прорастающее пламя,

на пастуха, идущего стеречь,

на гобелен с овечками и небесами.

Течь в голове у голубой овцы,

а волк не видит синий и зеленый,

но за версту он чует сладкий, красный,

ведь у овцы не только огурцы,

не только синий василек беззлобный —

есть у овцы под маской и внутри

сладко-бордовый помидор огромный.

Она глотает воздух, воду, луг,

и в животе они лежат слоями,

но адское не потухает пламя,

и вот, как беженка, овца глядит вокруг

и видит пастуха, лазоревых подруг.

Что делать ей? Со лживыми глазами

она их лижет мукою своей

и слизывает словно карамель.

Ах, тварь какая! Нет, она не тварь.

Она растет, как праздничная сдоба,

она, пушистая, вдруг зацветает вербой,

в ее глазах безумие, не злоба.

Хотела быть прозрачной и смиренной,

но не хотела: красной и съедобной,

и ты ее за это не ударь.

Она к тому ж не ест уже, не пьет,

зато чадит вокруг себя миазмы,

и первой тут зазеленела травка.

Но что же делать? – Рядом волк цветет,

он – жук навозный, он ревнив, как шавка,

он красные не забывает язвы —

она очнется – он ее сожрет.