Я живу в летающем доме.

Ночами он скрипит, как корабль, и иногда роняет картинки в легких рамках со стен.

– Бымц, – говорит картинка.

– Е-мое, – говорю я.

– Это когда-нибудь кончится? – говорит сосед снизу.

– Нет, – отвечаю я. – Это не кончится никогда.

Так и случается…

Я просыпаюсь утром и вижу: все – летит.

Мой дом летит, вместе с ним летит дуб под окном (у меня есть подозрение, что дуб тут неслучаен), облака, жизнь, лето, тополиный пух, зяблик, стираное белье на веревке.

Даже белая занавеска с утра надувается, как беременная, и запросто достает до изножья кровати, закрывая при этом телевизор и тумбу под телевизором.

Но на этом как раз все и кончается.

Тумба и телевизор – твердо стоят на своих местах и летать не желают.

По телевизору я иногда смотрю «Дом-2», а в тумбе – лежат альбомы с репродукциями.

Среди них есть и голландец Вермеер. А у него – картина (45 с половиной сантиметров на 41). Называется «Молочница».

…Пустая желтовато-серая выбеленная стена, с какими-то выщербинами или следами от гвоздей. Слева – окно. На стене (боком) плетеная четырехугольная корзинка и золотой чайник. В левом нижнем углу картины – небольшой кухонный стол, возле него (заполняя собой почти всю картину) стоит служанка. В желтой кофте, красной юбке и синем переднике.

Она внимательно и осторожно наливает из глиняного кувшина – в глиняную же темную миску – молоко. Молоко течет тонкой струйкой и светится. Рядом лежат разломанный хлеб и булка. И их разломы горят как золото.

Эти разломы горят неслучайно. То ли Вермеер пользовался камерой-обскурой, и при этом освещении из окна на хлебе возник блик, то ли он сам так придумал, но в любом случае – эти ослепительные точки – чистая техника. И называется она «пуантильной».

Вермеер усыпает края хлеба и крошки мерцающими световыми точками.

И хотя считается, что центр картины, ее ось – эта как раз переливающаяся струйка молока – но я этого не вижу.

Для меня центр картины – это разломанный хлеб.

И крошки – которые сияют и горят.

Этот хлеб не дает мне покоя.