Рыжий. Хорошая фамилия. Это и клоун в паре с Белым в цирке. И отсылка к Бродскому («какую биографию делают нашему рыжему», сказала Ахматова, когда затеялся этот теперь знаменитый судебный процесс над ним). И лис.

Бежал по лесу лис, бил рыжий клоун белого в цирке, смеялся над ним, стал мальчик из Екатеринбурга культовым поэтом своего поколения.

Теперь снимают про него фильмы, делают спектакли по его стихам, просят написать о нем статью. Оказалось, что Рыжий – самый популярный поэт, которого читают на вступительных турах в театральный. Есть где развернуться: быть грубым, быть нежным, подпустить слезу, засмеяться. (Кстати, говорят, он прекрасно звучит на английском. Как Маяковский прекрасно звучит по-немецки.) Культурный герой Екатеринбурга.

А самого мальчика нет.

Спрашиваю у товарища:

– А что тебе нравится в Рыжем?

– Он какой-то простой. Человечный.

Потом подумал и добавил: – Это же конец девяностых. Он как Сергей Бодров.

И тут я понял все.

Это так и есть.

Бодров погиб в 2002-м, Рыжий – в 2001-м. И тот и другой – молодыми.

Евгений Евтушенко написал про Рыжего: «Уже в двадцать один год Борис Рыжий предсказал свою смерть. И хотя он говорил о другом человеке, но слишком личностно это звучало. Он, к несчастью, не встретил на своем пути Бориса Пастернака, который мог бы ему посоветовать, как мне в 1960 году, ни в коем случае не предсказывать в стихах свою трагическую гибель, ибо сила слова такова, что необратимо толкает поэтов на пулю или в петлю. У Бориса Рыжего это выглядит так: «…все равно пред глазами, на памяти, на слуху: /беготня по заводу, крик, задержавший нас, /труп, качающийся под потолком в цеху /ночном. И тень, как маятник, между глаз».

Но, чтобы повеситься, Борис Рыжий выбрал в отличие от самоубийцы-рабочего не заводской цех, а балкон собственной квартиры.

У Бодрова тоже были свои рифмы гибели. (Или это просто обычное наше человеческое сознание приписывает ткани бытия эти якобы значимые стежки и путаницу нитей? А на самом деле на этом платке ничего нет?)

В начале августа 2002-го, за месяц до отъезда на Кавказ на съемки фильма, у Сергея Бодрова родился сын.

Вечером 20 сентября 2002 года в Кармадонском ущелье произошла трагедия. Сошел ледник протяженностью пять километров, шириной 200 метров и толщиной от 10 до 100 метров. В результате стихийного бедствия пропали без вести 117 человек. Среди них и съемочная группа под руководством Сергея Бодрова, находящаяся в это время в ущелье.

Жена Сергея Светлана рассказывает, что вечером 19 сентября у нее был необычно длинный разговор с Сергеем. «У него был очень грустный голос, – вспоминает Светлана. – Мне показалось, что-то с ним случилось… Он был не такой, как всегда. Но Сережа успокоил меня и стал расспрашивать о детях. Обычно мы говорим с ним всего по нескольку минут, а тут наш последний разговор затянулся… Я чувствовала, что он никак не может попрощаться со мной. А на прощание он сказал: «Береги детей».

В общем, мой товарищ сравнил Рыжего и Бодрова. А у меня в уме всплывает как раз не это. Я почему-то вспоминаю другу рифму. К самому Рыжему, на поверку, отношения не имеющую.

…Помните, у Высоцкого (вы не можете не помнить) была такая великая песня – «Кони привередливые»? В ней он поет о смертельной и, по-видимому, последней гонке, скачке на край бытия, еще мгновение – и все будет кончено. Потом эту песню перепел Сукачев. И вариант Сукачева мне ближе.

Если у Высоцкого – это трагедия мужа и воина, то герой Сукачева, как подвыпивший мужичок (но от этого не менее живой и раненный близкой смертью), сорвал с головы кепку, бросил ее оземь (какую «оземь»? на пыльный сухой асфальт, средь окурков и чахлой весенней травы), куражится от страха и отчаяния, вскрикивает, топчет ее в пляске, один из ста пятидесяти миллионов, а не один-единственный (а умирать ведь все равно ему одному), не герой, не орел, просто мужик. Мальчик. Ребенок. Чей-то сын. (В варианте Высоцкого нет этой родственной горизонтали, у смерти нет родных.)

Так вот и с Рыжим. У Рыжего прекрасные стихи. Но для попадания в легенду этого недостаточно (как и недостаточно одной только ранней, преждевременной смерти). Нужна еще нитка, на которую ты подвесишь других. Некий крючок. Быстрая пружина. И у Рыжего она есть. Точнее, она есть у читающей публики. Это тоска по крепкой мужской поэзии, за которой скрывается подросток.

Это текст мальчика. Тут все как на ладони. С кем он там идет, с какой девочкой? Неважно. Главное, что ни одна девочка уже не заменит ему мать, да и не надо. Там нет ни эротики, ни любовного трепета, там детский сад. Бывший когда-то райским, потом покинутым (изгнали), временно желанным, потом страшным. Там – одиночество. Не та пушкинская (шалун уж отморозил пальчик, а мать грозит ему в окно) легкость, а наш страх и тяжесть, девяностые годы, индустриальный город, кто там за поворотом? – шпана? Но даже шпаны нет. Мы с тобой одни на свете.

– Говорить о Борисе очень сложно, – сказала мне одна знакомая поэтесса, Елизавета Редкина, – не только потому, что сказано о нем уже слишком много, но и потому, что он поэт исключительной парадоксальности.

– Ну а все-таки? – настоял я и приготовился записывать.

Но получилось опять же о мальчике.

Интересно посмотреть, что пишут про него почти классики. От Быкова до Прилепина.

Кто-то открещивается от необходимости говорить о его смерти. (А что такое поэт без его смерти, куда убрать крюк Цветаевой или лагерь Мандельштама?)

«…Мне не хотелось писать о смерти Бориса Рыжего, – пишет тем не менее о его смерти Дмитрий Быков. – Во-первых, «к решеткам памяти уже понанесли»: молодые люди очень любят хоронить своих сверстников, потому что это дает им повод для в з р о с л о й мужественной скорби. Теснее сплотиться своим несчастным потерянным поколением (у нас всякое поколение считает себя потерянным, начиная с беспрецедентно удачливых детей ХХ съезда), молча, не чокаясь, поднять горькую чарку… вспомнить товарища, причем все воспоминания строятся по образцу «А меня Том Сойер однажды здорово поколотил»: но увы, мало кто не мог сказать о себе того же самого… С Рыжим та же история; надо сказать, и он, хороня ровесников, погибших по разным причинам и чаще всего от дурости, не избегал соблазна несколько пококетничать по этому поводу. Дело молодое».

Захар Прилепин (а я его люблю, хоть во многом и не согласен, и я сейчас не о его статье про Рыжего) сразу берет быка за рога. Причем бык и рога – политические.

«Это же было время непрестанных «разоблачений», несусветной русофобии, неутомимой борьбы с советской властью и с разнообразным наследием тирании, деспотизма, рабства и чего там еще, напомните. И у Рыжего об этом – ничего нет. Ни-че-го. Какое безупречное чутье вело этого парня: словно он сразу откуда-то знал – так нельзя, это стыдно, это – никогда не станет поэзией. Это, наконец, отдает и пошлостью, и предательством одновременно».

Я читаю это и думаю: «захолустье». (Это я не про Быкова и Прилепина, они вполне столичны тут.) Захолустье. Какое точное слово в применении к теме поэзии Рыжего. Помните, я сказал о потерянном рае? Да какой там рай! В захолустье. Герой Рыжего бредет по захолустью. И в этом нет ничего унизительного. Мы же все там бредем.

По поводу последнего. Кстати, очень печально, что многих и многих поэзия Бориса привлекает именно романтикой, так сказать, дворовости, маргинальности и криминальности. Понятно, что на самом деле на этом в стихах Бориса все не заканчивается и даже не этим начинается. Однако странным образом получается так, что и те, кто понимает истинного и трагичного, совершенно удивительного Бориса, все равно в своих изысканиях попадают как-то мимо. Получается так: читаешь работу, посвященную Борису, какого-нибудь умного и очень даже толкового дяденьки (или тетеньки, чего уж там), и он/она берется развивать какую-то мыслю, все убедительно, все аргументированно, и написано хорошо, вроде не подкопаться, не поспорить, ни в чем не уличить, но во всем этом совершенно нет Бориса-поэта, нет – и все. Выходит одновременно очень избыточно и совершенно недостаточно (и это-то при всей умности и справедливости).

Когда-то, кажется, Игорь Шайтанов назвал Рыжего последним советским поэтом (кстати, он не первый, кто так его назвал), а мне подумалось, что Борис вне хронотопа (пусть даже стилистического), потому что его «поэтика» (условное, книжное слово, так не идущее самому Рыжему) одновременно делает его и поэтом 19 века, и 20-го, и 21-го.

Просто «жизнь за смерть, а смерть – за жизнь». И никакого хронотопа.

* * *

Почему же получается так избыточно и так недостаточно?

Поэзия Рыжего – это стоять простуженным на сквозняке, не сопротивляться ни сквозняку, ни простуде и при этом любить жизнь и смерть с одинаковой степенью отчужденности.

По-моему, эта одинаковая степень отчужденности и от жизни, и от смерти и делает его поэзию парадоксальной. Его напряженность возникает в нем самом и направлена внутрь его, не подпускает в его промежуточность никого. Он совершенно один. И в этой одиночности («одиночности» – это точное слово, скорее, чем одиночестве, хотя есть и оно) сплошная любовь.

Что касается любви: с этим в его жизни было все в порядке, семья, в которой он родился, была благополучна, с женой Ирой у них была взаимная любовь, был сын. Только любовь в его поэзии совершенно не оттуда, не от человека. Взаимная любовь людей какая-то парниковая. А то – уродливая, полноценная в своем уродстве. Между прочим, мнения относительно его короткой жизни тоже расходятся: кто-то считает, что он состоялся как поэт и закономерно закончился, кто-то, что он лучшее еще не написал, а если и написал, то мог бы еще больше. Как по мне, это разговор такой же непродуктивный, как и разговор о том, какой он, последний советский, постсоветский и пр. Он одинаково НЕ принадлежал ни жизни, ни смерти. Поэтому его самоубийство равновелико его сослагательной продолжительной жизни и естественной смерти.

Все это приводит меня к мысли о том, что, несмотря на его талант, признанность, известность, уникальность, необходимость, его вполне могло бы и не быть. Но почему-то он был. И на этом все. Чудо нужно благодарно созерцать, а не лапать взволнованными руками. Да и рассказать о нем не получится. Все, сказанное, будет вторично. На то и чудо.

Ребенок приходит в большой мир. Чего ему от него хочется? От большого-то мира? Понимания. Любви. Вот тебе понимание, вот тебе любовь! – говорит мир. А оказывается, и этого мало.

У меня есть любимая песня. Ее исполняет группа Garbage. The World Is Not Enough называется песня.

– поется там.

Главная героиня – робот. Ее создали для убийства. Все в ней как у людей. На поверхности кожи. А внутри – бомба.

Пока ее испытывают в подземных лабораториях, она успевает убить испытывающего. Поцелуем. Кислота, что ли, там? В ее слюне.

И потом она едет, по дождливым, ночным, но ярко освещенным улицам, в бурлящий, оживленный толпой театр. Убивает певицу (а она точный двойник ее, так и задумано). И вместо нее выходит на сцену.

А часики-то тикают.

И вот она лежит на макете земного шара, в красном платье, поет свою страшную попсовую песню, изгибается:

И люди в партере кричат от радости. Хлопают. Встают. Овация. И эта женщина-робот идет к ним, расставив тонкие руки. А часики-то тикают.

И вот в последний момент (08, 07, 06, 05, 04, 03 – отщелкивает бомба) женщина-робот, стоящая перед беснующейся толпой, в мехах, фраках и бриллиантах, закрывает глаза. Так мать прислушивается к толкнувшему ее в животе ребенку.

И бомба взрывается.

Так написал Борис Рыжий. Решивший (или ничего не решавший, а просто так получилось: кривая, как говорится, вывезла) построить свой дворец из Lego.

И нельзя сказать, что дворец неудачный. Или что архитектор – слабый. Нет, все отлично. И зодчий прекрасный, и дворец – надолго. Крепкий. Стоит. И ничего его не опрокинет.

Но уже сброшена кепка на асфальт (в пыль, в прах, в нежную апрельскую чушь, а по краям чахлые весенние российские одуванчики). Топчет Сукачев ее сапогами, кричит коням, чтоб не несли так быстро сани. И никто не видит, что где-то с краю стоит ребенок. Ничего особенного. Не ангел, не хулиган. Таких детей – миллионы. Он внимательно смотрит и слушает. Мотает на не существующий еще ус. Растет с этой песней, любит, пытается любить, уходит из Рая, находит свою новую девочку, теряет, становится известным поэтом, пьет.

А потом ребенок вешается.