– Тссс, – шепчет древняя старуха моложавой старухе (почему женщины так любят шептаться?), – а то он поймет.

– Нет, мама, не поймет, – отвечает шепотом моложавая старуха. – Так вот, – продолжает, – поймали в Сокольниках вечером, было их шестеро, а она была беременной. Так они положили доску ей на живот и стали качаться. Как на качельках.

– Я бы таких по пальчику резала, – убежденно говорит 80-летняя.

– Мама, это не по-советски.

– Еще как по-советски.

И опять – шшурх, шшурк, шшурк.

Шепчутся.

…Ясный осенний полдень, солнце лежит прямоугольником на паркете, парк Сокольники шумит невдалеке, почти под окнами: большие такие деревья, машут приветственно верхушками – приходи к нам ночью, мы с тобой поиграем. Еще пахнет свежемолотым кофе (прабабушка очень его уважала). Я не люблю теперь свежемолотый кофе. Пью во взрослом состоянии исключительно растворимый. Впрочем, раньше он был кисловатый какой-то, сыпучий, единственный в своей серебряной банке. А теперь – такой большой выбор. И гранулированный, и с добавками, и с пенкой.

В общем, не знаю, какие там сказки рассказывала Пушкину его Арина Родионовна (наверное, про Черномора и Русалочку), но знаю, что Пушкину – повезло.

Русской классической литературе вообще повезло. Ни про какие такие ужасы в ней не было. То ли не писалось как-то, то ли этот дефицит, как всегда, восполняли иностранные авторы. На все про все один только наш Гоголь – с его страшной местью и выходящим из рамы портретом. Но разве это страшно?

И только потом, когда все сдвинулось, потом еще раз сдвинулось, перевернулось и улеглось, когда всех поставили на карачки, а потом выпустили (как героя фильма Германа «Хрусталев, машину!»), дескать, живи, если сможешь, – вылез настоящий (тошнотворный) страх. Страх как обморок от унижения. И собственного бессилия перед… – ведь ни прикоснуться, ни понять. Только убить.

Не случайно – опять же иностранец (о, как же нам их отблагодарить) – Стивен Кинг именно отвращение выделял в особый вид тех чувств, которые людей пугают, но не отпускают. Был такой рассказ у Петрушевской, в девяностые годы, из ее цикла про городские истории, в жанре «литературный жестокий романс». Деталей его я не помню, помню только, что там убили какую-то девушку, разрезали на куски и спустили в канализацию. А потом хозяйка открывает кран с горячей водой, чтоб посуду помыть, а из крана – палец. С маникюром.

На том и стоим.