Смех выдает будущих любовников на людях. Одна женщина в свое время это заметила.

– Посмотри, – сказала она. – Вот стоит группа людей (на вечеринке ли, на улице ли, перед театром). Все люди как люди. Что-то говорят друг другу, вежливо осклабясь, судачат, светски воркуют, жужжат. А поодаль стоит пара. И видно, что они только что познакомились. И он что-то говорит, а она хохочет. Или она что-то ему говорит, а он почти пополам складывается. Или, наоборот, откланяется назад – и так зычно: «гы-гы-гы». Но если подойти, подслушать – то ничего смешного. Так. Ерунда какая-то. Вот дураки, подумаешь. Рабы телевизора и Петросяна. А они не рабы. Это они уже просто выбрали друг друга. Из всей толпы. Друг друга выбрали, а тебя нет.

Так сказала моя женщина. И рассмеялась.

…Я, вообще-то, женщинам не сильно доверяю (они дуры), но потом и сам это заметил.

Есть такое стихотворение у Елены Шварц, так там тоже об этом.

То есть они еще и на похоронах смеются! Совсем обнаглели.

Но, честно говоря, смех вообще странная реакция. Я помню, как однажды у крематория, когда мы уже все вышли из автобуса и ждали сигнала служительницы, чтобы войти, моя заплаканная сестра что-то сказала мне, тоже заплаканному, – что-то вполне обычное, только с некоторой иронией (ирония – вообще помогает, когда заплакан, пусть и на мгновение), и моя реакция была совсем неадекватной. Я стал смеяться.

Шутка была на грош. Смех – на миллион.

Нас уже позвали, мы все двинулись скорбным гуськом по снегу, по весенней грязи, по плиточным дорожкам, а я все смеялся и смеялся. Просто ослабел от смеха. Такой вот цирк смерти. Истерическое шапито.

Певец Боб Марли однажды сказал (правда, не про смерть, это мы опять возвращаемся к влюбленным): «Ты можешь быть у нее не первым, не последним и не единственным. Она любила перед тем, как полюбила снова. <…> Но если она заставляет тебя смеяться, тем более подумай дважды, если она дает тебе возможность быть человеком, делать ошибки, держаться за нее и давать ей все, что ты можешь».

…Я это вспомнил, потому что стал очень много смеяться с тобой. Любая твоя глупость вызывает у меня приступ нездорового смеха. «Я же ничего смешного не говорю?» – удивляешься ты. И то правда. Но мне все равно смешно. Я как тот мужик из примера. Складываюсь пополам и закидываюсь назад. «Гы-гы-гы». Прям как среднестатистический гусь. Которому уже давно пора улетать в теплые края. А он все медлит.

И правильно делает.

Теплые края – это же смерть, старость, скорая старуха с косой, безлюбье. Отсутствие ха-ха-ха. Если только злой смех найдется – над ненавистной соседкой. Или что-нибудь особо мерзкое напишешь в интернет-сетях, им, молодым, прибежав туда с клюкой (коса – клюка, вот они, гендерные рифмы), но – раз – тебя забанили – и опять несмешно.

Но пока мы туда еще не прилетели, пока нас не забанили, смейтесь, господа. И не потому, что серьезные лица – еще не признак ума (бедный советский Мюнхгаузен, – сколько эту фразу уже поминали всуе, которую, к слову сказать, уже не знают нынешние двадцатилетние, а ведь казалось – навеки, навеки!). Нет, не поэтому.

А потому что смех – это признак того, что вы влюблены.

Например, в меня.

Ну, или в какого-нибудь другого старика. С косой.