Входит Мария, со свечой в руке. Что-то ищет в шкафчике.

Мария. Голова моя, голова, зачем столько боли, кому это нужно… Две таблетки не помогли, ничего уже не помогает…

Появляется Татьяна.

Татьяна. Маша, ты не спишь?

Мария. Голова болит. Иди, Таня, не беспокойся, я привыкла, это почти каждый день… Иди спать.

Татьяна. Плохо сплю, с каждым днём всё хуже. «Гламисский тан зарезал сон, и больше тан кавдорский не будет спать, Макбет не будет спать…»

Мария. Это твой перевод?

Татьяна. Не мой, Пастернака. Меня попрекают отсебятиной, а у Бориса Леонидовича её в сто раз больше, и никаких упрёков.

Мария. Ты считаешь, твои переводы лучше пастернаковских?

Татьяна. Этого я не утверждаю. Но вот что очевидно: славу артиста, славу писателя и поэта создают женщины. Женщины — это толпа искусства, их восторг — это наши дрова, понимаешь? Так теперь сравни, сколько дров в печке у Пастернака и сколько — в моей… Шекспира он у меня отобрал навсегда.

Мария. Надеюсь, Ростана он переводить не будет. «Сирано де Бержерак» навечно твой…

Татьяна. Да! Ростан — это мой пропуск, моя охранная грамота, моя соломинка… Когда моё имя станет тонуть в пучине забвения, Ростан меня вытянет, спасёт!

Мария. Тебе это так важно?

Татьяна. У меня ничего нет, кроме моего имени.

Мария. У тебя красивое имя.

Татьяна. Я любила и отца, и маму, поэтому — взяла обе фамилии. И уже не меняла никогда. И на что менять? Выскочила от большого ума в шестнадцать лет за Лёню Мунштейна, так становиться Татьяной Мунштейн? Воображаю…

Мария. И Ольга сохранила девичью фамилию. Всегда гордилась, что она Книппер. Потом — гордилась, что она Книппер-Чехова… Одна я родилась просто Чеховой и умру просто Чеховой. А как же, Таня, ты говоришь — надо уже в юности понять, жена ты или не жена, а сама — в шестнадцать лет?

Татьяна. Да боже ж мой, разве ж это брак был. Это ж смех и грех был, а не брак. Мы всё время хохотали сами над собой.

Мария. Да зачем тогда?

Татьяна. А он влюбился! А мне — четырнадцать лет. Стихами завалил… Что я понимала?

Мария. Вот и не учи других, как жить, когда сама…

Татьяна. Человеку, который не жена по сути, женой ещё можно быть, если с юмором… Ну, игра такая, «я жена». Мать другое дело, с этим не шутят.

Появляется Ольга.

Ольга. О! Они тут полуночничают без меня!

Мария. Не спится, Оленька?

Ольга. Глупости, я сплю как бревно. Но мне теперь совершенно хватает пяти часов сна, и они закончились.

Мария. Как в молодости спалось! Голова на подушку, и мигом проваливаешься…

Татьяна. И никто этого в молодости не ценит, не понимает, какое это блаженство — крепкий сон, здоровые ноги, хорошее зрение…

Ольга. Добавь ещё нормальный слух и — нет запоров…

Татьяна. У меня никогда не было запоров, у меня склонность к… наоборот.

Мария. Ну хватит! Две старые ведьмы!

Татьяна. Три старые ведьмы, Машенька. Три ведьмы — как в «Макбете».

Ольга. Герой погиб — а ведьмы живы…

Татьяна. Символично…

Ольга. Маша, а у нас остался… бенедиктин?

Мария. Ладно, давай накрою… Ещё и сыр есть, и варенье… и лучше вино, а не этот бенедиктин… (Хлопочет.)

Татьяна. Помните, Ольга, у Чехова где-то такой пассаж… дескать, люди обедают, просто обедают, а в это время решаются их судьбы… это о драматургии…

Ольга. Помню, а вы это к чему? Наши с вами судьбы давно решены.

Татьяна. Здесь — да, а там?

Мария. Готова ночная закуска, прошу к столу.

Ольга. Там-там… там-там-там… Ничего не знаю про там-там-там…

Татьяна. Вы же христианка, как мы все — и ничего не знаете?

Ольга. Да никто не знает. Сказано: царство небесное, а как «там» что устроено? Ходят ли «там» трамваи, растёт ли инжир, есть ли «там» бенедиктин или хотя бы водка? Море — есть? Носят ли женщины платья? Театры — существуют?

Татьяна. Мне почему-то кажется, что существуют. Но — другие…

Ольга. Ну что ж, тогда поиграем в этих других. Тогда я согласна и на «там-там-там»…

Мария. Нам обещали встречу с родными. Мы встретим «там» всех, кого любили…

Татьяна. Не может быть, чтобы всех… Я и не хочу — всех…

Мария. Наверное, не всех, но — самых главных. Отца, маму…

Татьяна. Отца и маму — вот это хорошо…

Мария. Антона…

Ольга. Конечно, я рада буду встретить Антона. Я уверена, что он меня ни в чём не винит…

Татьяна. Ты учти, они «там» всё знают. Им видно.

Ольга. Брр… Нет, нет! Не мог деликатный Антон за мной подглядывать!

Татьяна. Очень нужно за тобой подглядывать. Твои шалости всегда были известны всей Москве.

Ольга. Как и ваши, Татьяна Львовна. Мы с вами на ты не переходили…

Мария. Это уж в Москве налажено! Мне стоило с Буниным — здесь, в Ялте! — посидеть вечерком, так наутро это обсуждала вся Москва… а мы просто разговаривали!

Ольга. Это ты зря.

Мария. Что — зря?

Ольга. Просто разговаривала. Девочки хвалили Бунина — характер, мол, тяжёлый, а мужчина исправный…

Мария. Какие ещё девочки!

Ольга. Ох, да ладно тебе. Ты одна, что ли, в мире девочка… Вот теперь ходи по дому и казни себя вечной думой — ах, если бы… Ах, если бы…

Мария. А тебе нечем казнить себя? У тебя нет своего «ах, если бы»? Ах, если бы я не заграбастала себе Антона…

Ольга. Если бы я не заграбастала себе Антона, не было бы ни «Трёх сестёр», ни «Вишнёвого сада». Он написал эти пьесы — для меня и моего театра.

Мария. Он бы и без тебя написал…

Татьяна. Не скажи, Машенька. Вернёмся к зиме девятьсот третьего года. Когда Антон здесь сидел в холоде и одиночестве и писал «Вишнёвый сад». Это он о себе писал, он сам был — вишнёвый сад, он знал, что всё прекрасное должно погибнуть, значит, и он, Антон Чехов, погибнет. Прекрасный и ненужный…

Ольга. Опять пошла романтическая драма…

Мария. Ненужный! Сотни тысяч поклонников… Вспомни, что было, когда он умер…

Татьяна. Это да. Это обязательно! Формулу русского успеха знаете? Талант, помноженный на труп.

Ольга. Какое мерзкое слово — труп… А вино, Машенька, неплохое. Не скажу — хорошее, но — неплохое. Интересное совпадение: ухудшение материального мира, очевидное в последние тридцать пять лет, совпало с моей… с моим… прибавлением возраста, так что я не понимаю — это от возраста притупились чувства и ощущения или в самом деле всё — дерьмо?

Татьяна. Слова «старость» в вашем словаре нет, я понимаю. Утешьтесь, Ольга Леонардовна: в самом деле всё дерьмо.

Мария. Ничего мы уже не решим, ни о чём не договоримся… «Ах, если бы…» Если бы папаша не разорился, мы остались бы в Таганроге, я вышла замуж за лавочника, а Антон стал, возможно, провинциальным врачом… Если бы… никакого нет «если бы»… Если бы Антон не умер, что, не было бы революции семнадцатого года? Гражданской войны не было бы? Товарища Сталина?

Татьяна. Кто его знает.

Ольга. Это уже не романтизм, а патология.

Татьяна. Да, я верю, что всё может зависеть от одного человека. Антон был страшно важен для России. Пока он был жив, он — и Лев Толстой, сохранялась… какая-то опора, какой-то нравственный скелет жизни…

Ольга. Не может один человек быть… фу, какое выражение… нравственным скелетом жизни, он не выдержит, он рухнет…

Татьяна. Он и рухнул… Настоящий герой… Вот, вздумал женщин воспитывать. Нас воспитаешь! Скажем, вы, интеллигентные дамы… Да, вы делаете вежливые лица, но как и положено злобным бабам, ненавидите меня и вдобавок друг друга, что, не так?

Мария. Я тебя, Таня, недолюбливаю, но уж ненависть — это чересчур…

Татьяна. А за что? Я в Москве живу как в пустыне! Вы, женщины моего поколения, прекрасно мне знакомые, вам трудно позвонить, спросить, как дела? Заживо меня хороните!

Ольга. Сама могла бы позвонить.

Татьяна. Не хочу!

Ольга. И я не хочу. И что это за дурацкие обвинения насчёт меня и Маши? Маша, конечно, ревновала, но потом…

Мария. Ты забываешь, что мы с тобой дружили ещё до твоего замужества. Я тебе доверяла. И вдруг такой удар в спину!

Ольга. Удар?

Мария. Поженились тайком, матери телеграмму прислали! Мне вообще никто ни слова не сказал! Украла Антона среди бела дня…

Ольга. Вам скажи, так не выберешься из вашей паутины.

Мария. Паутины? Паутины? Сидела тут, ела-пила, любезничала с нами, мы с тобой нежничали, как и всегда со всеми женщинами Антона, а она вот что.

Ольга. Со всеми женщинами?

Мария. Да! Со всеми! Потому что мы интеллигентные люди!

Ольга. Особенно мамаша ваша…

Татьяна. Так. Я начинаю понимать, что вы действительно меня просто немножко недолюбливаете…

Мария. А за что тебя любить? Ты — чужая, понятно. Зачем ты приехала?

Татьяна. Это моё право.

Мария. Никаких у тебя прав нет! Ты Антону никто!

Татьяна. Ему было хорошо со мной… Вы все что-то требовали, а я — ничего… В больную атмосферу вашей ненормальной семьи я несла радость, веселье… Я помирила Чехова с Левитаном… Я всегда старалась, чтобы ему было легко в моём обществе. Теперь я… я умираю, умираю, умираю! Что, даже это не даёт мне право… (всхлипывает) хотела родных людей увидеть… молодость вспомнить…

Ольга. Не хнычь… Разве испанские королевы плачут?

Татьяна. Я не испанская королева, я больная старуха.

Мария. Таня, мы все больные старухи и скоро…

Ольга. Ничего не скоро! Ну, хватит, Татьяна Львовна… глупости всё это. Никто тебя не ненавидит, очень даже любопытно было свидеться. Вернёшься в Москву, приходи в театр, я ещё немножко играю…

Татьяна. А я тут новый перевод Мольера сделала, «Мизантропа»… Несмотря на перевод Лозинского… У меня лучше, романтичней. Лозинский такой сухой и холодный…

Ольга. Приноси перевод, я посмотрю.

Мария. Таня, ты чертовски талантлива и всегда была талантлива…

Татьяна. С талантом жить интересней, но нисколько не легче…

Пауза. Что-то непонятное происходит в доме, как будто промелькнул свет, раздался странный звук, сменилась атмосфера…

Мария. А? Оля, ты что-то сказала?

Ольга. Нет, я ничего…

Татьяна. Что-то рядом…

Ольга. В воздухе?..

Мария. Я что-то как будто услышала, и… как сквозняк…

Татьяна. Похоже на свет…

Ольга. Как будто по голове меня кто-то погладил…

Мария. Я же вам говорила. Антон…

Ольга. Антон! День рождения! Маша, он когда родился — ночью, утром?

Мария. Я не знаю. Теперь и спросить не у кого… Вроде бы ночью, под утро…

Татьяна. Да! Это Антон, настал его день рождения, и он подал нам знак. Давайте выпьем за него!

Мария наполняет бокалы.

Ольга. Антон, милый мой! Наш союз был настоящим и глубоким — я не только была твоей женой, твоей собакой Олькой, но и переиграла все твои дивные пьесы. Так случилось, что я после тебя прожила ещё много-много дней и продолжаю жить… и не было дня, чтоб я не вспоминала тебя, честное слово! Я старая! Вы счастливы, Маша и Татьяна Львовна, я — старая, вам нравится это слышать? Я старая, а ты никогда старым не будешь. Мы ушли в историю, и никто уже никогда не поймёт и не разберёт нашу с тобой живую жизнь. Меня многие ненавидели и при тебе и после тебя — ненавидели без всяких причин, но ты! ты меня любил. И это звание, этот орден у меня никто не отнимет. Антон, ты слава и гордость России, а я твоя жена, и… кому это не нравится, пусть пойдёт и повесится… С днём рождения, мой драгоценный!

Мария. Брат мой, любимый мой брат, мне иногда кажется, будто я понимаю, зачем живу, зачем берегу наш дом… Ведь две тысячи лет повторяется эта история, после Христа… Появляется человек, необычайный человек, не от мира сего, в котором есть… этот свет с того света… и он вдруг умирает, и его близкие опять пытаются что-то сохранить, сберечь от этого человека… и я берегу наш дом, потому что это — как церковь, понимаешь? Этот дом — церковь твоего имени, а я её хранитель… Есть твои книги — это твоё учение, а есть дом — это твой храм. Пусть высокопарно звучит, мне это безразлично. Я никто, я мышь, я старая дева, но я — твоя сестра, служу тебе и буду служить вечно. Я выполняю свой долг… И от этой мысли растут мои силы, и я спокойно смотрю в будущее и не боюсь смерти.

Татьяна. Антон Павлович, ты читал мои сочинения без всякой усмешки, без всякого снисхождения к «бабе, которая что-то там пишет», ты мне сочувствовал. Как важно встретить такого человека в молодости, когда ты ни в чём не уверен, хоть и храбришься, и только притворяешься хитрым, сильным, неуязвимым… Ты всё это понимал, ты вникал в человека… видел человека в женщине. У нас с тобой не было никаких драматических историй, всё было легко, ясно, чудесно! С тех пор я пишу — и представляю себе, что ты это читаешь, и всё вычеркиваю, вычёркиваю… Скоро и меня вычеркнут из жизни. Что останется? Надеюсь, хоть что-то останется. Ведь, скажут, её ценил Чехов, она дружила с Чеховым… Да, Маша, ты права, это моя пенсия, и я живу на неё! Антон Павлович, я перед тобой ни в чём не виновата, но если виновата — прости. Прости женщину! Ты понимал нас, умных глупых женщин, ты надеялся, что мы со временем станем людьми — и мы станем, доктор, мы тебя не подведём! С днём рождения! И какое счастье, что ты когда-то родился.

Ольга. Эх! Ну, пойду попробую ещё поспать, может, получится… Надо на вечере хоть как-то выглядеть…

Татьяна. Рассветает…

Мария. Да…

КОНЕЦ