Несколько лет назад ночью открыл балкон, встал на порожек, и улица такая пустынная (ни одной машины не проедет, только стоят припаркованные, а раньше всегда кто-то прошумит, прошуршит шинами – вымерли они все, что ли? может, и мира уже нет, и я один остался, то ли мир призрачный, то ли я сам уже призрак, просто еще не знаю об этом).

Там есть еще продолжение у Дмитрия Касаткина, но мне не нравится. Поэтому прерву здесь. В целом стихотворении сделан перенос последней строчки предпоследней строфы на первую строчку последней. А так делается, когда стихотворение выдыхается, а ты хочешь его все равно дописать. Такое вялое переваливание из одной строфы в другую. Не строфа, а призрак строфы. Не надо. Но «пусти на север», но «отдай рубаху», а самое главное, «такое дело» – отличные.

Мы призраки. Нас нет. Но мы как будто существуем. Зависнем же в этом внутреннем междуречье, проговорим все свои стихи до конца. Мы даже не замечаем, как много думаем о том, чего нет уже, о том, что привиделось. А может, и не существовало никогда. «Пока не стану тем, чего не стало», – бормочу я про себя: я часто это бормочу из Ахмадулиной. Там есть начало «Всегда пребуду только тем, что есть», но я всегда бормочу про себя только вторую строчку. Тоже своего рода призрак, призрак строчки.

…Когда я после десятилетнего перерыва написал свои новые стихи, мне в личные сообщения стукнулся старый знакомый.

Я хотел еще написать, что меня так пронимало последний раз на просмотре прошлогоднего фильма «1917» про двух солдат Первой мировой, которые несли донесение в соседний полк об отмене атаки на вражеские позиции. Мне почему-то так же стало жалко (в смысле горького сочувствия) ваши новые стихи – как тех пацанов, которые сквозь дым и взрывы несли уже никому не нужное донесение на никому не нужной войне. Вот сейчас в мире вирус, война и кризис, а тут ваши стихи. Прорвались.

Даже как-то в поэзию снова стал верить.

Ничего более важного про свои тексты я не читал.

Мужу одной моей коллеги

приснилось,

будто бы он идет через Красную площадь,

его останавливают двое вооруженных людей,

надевают на него наручники

и говорят:

мы принуждены вас расстрелять,

но вы сами можете избрать день своей казни:

седьмого ноября

или первого мая.

Но муж коллеги из этого сновидческого стихотворения не будь дураком ответил, что, дескать, очень занят по службе. И именно в эти дни слишком занят.

А жаль,

сказали вооруженные люди

и сняли с него наручники.

«Мне приснился сегодня странный сон, – рассказывал мне однажды мой приятель, который тоже уже стал для меня призраком. – Меня в нем беспокоило очень, что резинка на конце моей трости истерлась, и поэтому всем слышно, как она стучит по полу, когда я иду».

Мой бывший приятель – инвалид, поэтому вынужден всегда ходить с тросточкой. Его однажды даже грозились не пустить в самолет (увидели, что там, в трости, есть острый штырь для гололеда, на штырь надет набалдашник, но все равно типа холодное оружие: «Надо сдать в багаж» – а куда инвалиду без палочки?), но, слава богу, потом все-таки разрешили.

Где этот дяденька, мой бывший приятель, теперь? Где стучит своей призрачной для меня уже тросточкой? Неважно. Главное, что стучит. Пусть у него будет все хорошо.

говорит Мара Маланова. А потом продолжает, что от голоса чужого ей идет ток – прямо в ее ладонь. И эта ладонь почему-то правая. А мы? Где мы-то? А мы вот где:

Еще до того моего выхода на студеный полночный неожиданный балкон, до самой еще задумки написать текст о призраках, я прочитал в ФБ пост, который меня сразу поразил узнаванием. Я же сам все это как будто видел в известном детском советском фильме, но не смог так сказать, не схватил, не посмел сформулировать.

Андрей Синельников:

Посмотрел сейчас «Про Красную Шапочку» как некую одиссею, где главный герой – конечно, не Шапочка. Это не про ее путешествие. Герои здесь – волки. Толстый и худой. Шапочка для них – больше чем главная героиня. Она – Рок, фатум, античный хор и рука судьбы, которая ведет их через ряд превращений, метаморфоз, от профессоров до дам, через травму детства, переживаемую здесь и сейчас. От себя сегодняшнего – к настоящему себе. Как Одиссей в своих вынужденных трансформациях (врать ему приходилось много), они проходят через перерождение – в отличие от Шапки и других занимательных, но статичных персонажей. Чтобы в конце, замаскировавшись ветками, уйти к Вечной Матери, навсегда, в закат.

Господи, это же очевидно. Так вот почему мне так всегда было грустно в детстве от этого фильма. И вот почему все эти пляски и песни Поплавской, и бабушки, и звездочета в конце фильма мне не нравились. А этих уходящих волков было жаль. Потому что мы все друг для друга призраки. А что может быть сильней и печальней уходящих от тебя призраков?

Впрочем, ночью не днем: днем улица оживает. Это ночью тут звучали шаги людей, которых я любил. Кого-то десять лет назад, кого-то совсем недавно. И до сих пор звучат.

А утро и день нас от всего этого берегут. Ш-ш-ш-ш, проехала машина. Ш-ш-ш-ш, проехала ей навстречу другая. Мороз и солнце. Ты еще дремлешь, друг прелестный? Не спи, все машины пропустишь.

«…Вы снились мне сегодня, Дмитрий. Внезапно, в поле (!)», – пишет мне на днях в личные сообщения одна женщина.

В нашей израильской милой деревне появился Д.В. Я, правда, просто мимо проходила, мне сказали, что русский поэт приехал, но я не верила, что кто-то доберется, да еще и в пандемию, что за бред. Иду и вижу: стул прям в поле, а на стуле сидите вы. Я посмотрела на вас удивленно, со взглядом: «Дмитрий, как вас сюда занесло?» Вы пожали плечами, улыбнулись и продолжили читать свои стихи.

Пустому полю я еще стихи не читал.

Надо попробовать.

Вот так звучит полностью та строфа Ахмадулиной, часть которой я бормотал в начале.

«Вы можете мне подобрать картинку к этому тексту? Что-нибудь про призраков», – спросил я у своего знакомого Дмитрия Волкоша, зная, как он хорошо чувствует все визуальное. Однажды он остановился, присел на корточки и сфотографировал что-то у подъезда, на земле, на мерзлом асфальте. Какой-то пакет, бутылка, снег, красное и зеленое с серым. Когда он раскадрировал и показал мне, я удивился: это была настоящая абстрактная картина. Но он увидел ее во вполне тривиальном мусорном натюрморте.

(Помойка – вообще в последнее время место моего паломничества. Что-то я туда зачастил. То неделю назад я все выбрасывал, то вчера вдруг решил освободить все ящики под раздвижной кушеткой. В девять часов вечера вынул оттуда все, перебрал, что-то засунул обратно, а что-то затолкал в пластиковые пакеты, вынес в фонари и темноту. Сверху одного пакета лежал красно-черный шарф: мы покупали его два года назад в Берлине. Когда оставил пакеты у контейнеров (вдруг все эти приличные вещи кому-то понадобятся, какому-нибудь бомжу или просто бедному человеку: пусть кого-то согреет этот шарф, пусть он еще людям послужит), отойдя на несколько шагов, вдруг повернулся и помахал шарфу рукой. Прощай. От этого «прощай» неожиданно защемило сердце. А вот это было совсем не то, что я хотел в тот момент испытать.)

«Мне нужно, чтоб было не страшно, не грустно, а именно зыбко». На эту мою просьбу об иллюстрациях к еще не написанному тексту о призраках Дмитрий Волкош прислал мне сразу несколько, на выбор. Мне больше всего понравились стулья. Они были из пластика, прозрачные, темные и в луче откуда-то идущего света.

Пора, толстый волк. Пора, худой. Наше первое путешествие закончилось. Но скоро начнется новое. Посидите же немного на призрачных, туманных стульях, отдохните перед дальней дорогой – и в путь.

…Волки ушли, уменьшились, истаяли, превратились в точку, а я лег спать.

Утром проснулся – и засмеялся.

Перед самым пробуждением я видел угрожающий сон с абсолютно безвыходной для меня ситуацией. И просто одним усилием воли прервал его.

– Ускользнул, – усмехнулся я, когда проснулся.

А те странные существа стоят в опустевшем моем сне, тянут в никуда свои бесполезные кривые пальцы-щупальцы, ищут меня и, наверное, растерянно переглядываются.

Жалко, что я не заметил, что у одного из этих неприятных существ на шее накручен красно-черный шарф, который кто-то тайно подобрал вчера на озябшей ночной помойке.