Мне позвонят. Так и сказали. Раздастся голос в тумане. Ежик найдет свою белую лошадь. Заснут все корабли в тихих заводях, усталые люди обретут покой. А мне заменят прибор.

Так уж случилось, что 15 декабря вышел из строя мой электросчетчик.

Устал он тихо шуршать за потайной дверцей в стене, наматывать свои киловатт-часы: застопорился, умер, затих.

Пришедшие люди, не те усталые, блоковские, а шумные, живые, обходя всех соседей, вбежали месяц назад по лестнице, топоча, вместе с управдомом, вошли, открыли потайную дверцу в стене, вскрыли, как живот у деревянно-каменного Буратино, потыкали шариковой ручкой в черный его, с матовой светлой сердцевиной, застекленный желудок: «Сломался, – говорят. – Придется менять».

Легко сказать. Живу теперь, как будто мешком пыльным по голове ударили. Куда бежать, где менять? Звонить-то куда?

Мандельштам писал:

Вот уже четверть века, как я, мешая важное с пустяками, наплываю на русскую поэзию, но вскоре стихи мои сольются с ней, кое-что изменив в ее строении и составе.

Уж не знаю, чем я тут на русскую литературу наплываю; наверное, глупостями.

Но вот вам еще одна.

У меня теперь есть три номера в айфоновской телефонной книжке, записанные, понятно, без запятых: «Мосэнергосбыт Замена Счетчика», «Замена Счетчика Дали В Мосэнергосбыте Правильный», третий – «Мосэнергосбыт Нет Правильный Вот».

По какому из них мне 15 декабря сказали, что счетчик мне поставят через десять дней, я уж не вспомню.

Но десять дней давно прошли, на дворе уже конец января, скоро пастернаковский февраль (высунешься в форточку, крикнешь детворе: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» – они тебе в ответ такое, что ни в каком журнале STORY не опубликовать), а счетчика все нет и нет. Живу со сломанным. И по первым двум телефонам, как до Бога, не дозвониться.

А ведь электросчетчик – это же очень важно. Он считает, сколько света он тебе дал, сколько надежды.

Я, привыкший рубить сплеча, еще в декабре сразу перечислил на счет Мосэнерго тринадцать тысяч – огромным, так сказать, авансом: счетчик-то не работает, а то еще придут – отключат свет за неуплату, сиди потом, как мышь в темноте, дуйся на свою одинокую, синюю в будущих весенних сумерках крупу.

Вот у той же Вероники Тушновой в стихотворении, которое потом превратилось, потеряв по пути несколько строф, в известную песню, там ведь тоже счетчик хрипит («А в доме будет грусть и тишь, хрип счетчика и шорох книжки»). И это неслучайно.

Потому что, отрекаются любя или нет, кончается жизнь завтра или не кончается, не суть – главное, что даже в самую тихую ночь ты, получается, не один. Вшик, вшик, – наматывает счетчик свои круги, и ты спокоен. Даже если в квартире мрак, все светильники, все лампы выключены – все равно кто-то не спит. Холодильник ли, модем, телефон на зарядке.

Ты не спишь, и холодильник с модемом не спят, а главное, счетчик. Вот вас уже четверо.

…Швырк-швырк, – охраняет свою колбасу и открытое варенье холодильник. Хр-хр, – заморозил своего мамонта (курогрудь) и мертвые овощи в недрах тонкого льда морозильник.

Встанешь в ночи, подойдешь, холодильник откроешь – и видишь его нутро: э, брат, да ты мне и не брат вовсе.

Это же недавняя ведь мода теперь – автоматическое размораживание или программа “No Frost” (никогда не понимал разницы). Сохранение тонкого льда, даже не льда, изморози. Раньше такого не было. А мы оттуда, модный саморазмораживающийся холодильник, мы – из страны, где «раньше такого не было». Мы со льдом внутри, с окаменевшим водяным стержнем, мы нелегкие. Если уж заморозились, так заморозились. В нас эти встроенные программы автоматического размораживания или “No Frost”, дорогой мой японский друг, не предусмотрены.

Нависает в нас там, внутри, от усталости, от трудной судьбы, от ослепительных неудач, как в отечественных «ЗИЛ», вечная Антарктида; растут вниз и вверх сталактиты и сталагмиты, белые глыбы веселой тоски, куски бесконечного января; вмораживаются в наш лед какая-нибудь несчастная курица любви, кубики льда для никогда не сбывшегося коктейля, затерянное между домашним салом и рыбой, окутанной в плотный пакет, мороженое отказа.

В реальности мы потом тот советский холодильник, конечно, оттаивали, оживляли: ставили пузатые кастрюли с горячей водой, отколупывали льдистые наросты ножом со стенок морозилки, мыли тряпкой ее внутренние бока – и вот он свежий, обновленный, ангельский, белый, чистый: всё в нем рядком и порядком. Чтоб потом опять – глыбы вечной зимы, девятый круг ада, замороженный Сатана.

Но себя-то уже не разморозить.

(Стал тут искать, чтоб себя утешить в ожидании счетчика, в чем разница между автоматическим размораживанием и программой “No Frost”, – нашел: «Часто такую систему автоматического размораживания холодильника называют “плачущей” из-за задней стенки». Господи. Только еще плачущей системы автоматического размораживания холодильника нам для полного ледяного счастья и не хватало.)

…В общем, устал я бороться с вселенским Мосэнерго. Я человек грубый, глупый, простой: я хочу спать, как корабль, в заводи, найти свою белую лошадь в тумане, не потерять узелок – я эту плачущую систему холодильника боюсь.

Я хочу новый счетчик: пусть все начнет мне считать сначала.

Но идет-бредет Ёжик в тумане, несет что-то в узелке, в узелке ничего не тикает, дошел до Медвежонка, сел, а тот ему: «Нам не звонили».

…Ангел разноцветного льда, бог коктейля, ну сделай так, чтобы мне скорей привезли и установили этот новый счетный прибор, однофазный, однотарифный, в пузо моего окаменевшего Буратино.

Но самое главное, сделай так, чтоб не исчезал смысл, не отключили свет, чтоб не прекращался звук, чтобы замороженный Дьявол из самого ледяного пекла последнего круга не выбирался: сидел бы там с «Лакомкой» и прошлогодними пельменями «Нежными», не высовывался.

«Я заплачу еще несколько тысяч!» – говорю я в потолок. (Хотя и так уже заплатил 4500 за однотарифный, однофазный, безуханный.)

И тут раздается с какого-то четвертого номера звонок, но кажется, это было во сне, и сгустившийся ледяной голос Мосэнергобытия говорит: «Дорогой электросчетчик, перестань. Обещаю: все сбудется, как задумал в третьей строфе Блок».