Была в позднее советское время помадка-нашлепка на мороженом, розочка.

Вафельный стаканчик без розочки – 19 копеек.

С розочкой – 20.

Нечасто она в продажу поступала, но, если поступала – вот она, дверь в чудесную страну из занюханной каморки папы Карло.

«Тебе с розочкой? Или без?»

Папа, это все равно как спросить: «Тебе жизнь с бессмертием или нет?», «Тебе любовь с прощением?», «Ты хочешь выучиться на слесаря или высшее образование?»

С розочкой, папа, с прощением, высшее образование, новую курточку, театр, Мальвину с Артемоном и бессмертие.

Много новых сладостей теперь есть вокруг, мы о таких и не мечтали. «Постучите ложечкой по карамельной корочке, потом кушайте крем-брюле».

Какая ложечка, когда крем-брюле – это тоже было всего лишь мороженое?

Или вот шоколадный фондан.

«Вы давно просили фондан с базиликом – шоколадный десерт с жидким центром, который подают горячим из печи».

Мы не просили.

Мы и не знали, что он такой есть.

Какой жидкий центр?

Только кекс «Весенний», там с центром всё в порядке. Твердый, как генеральная линия партии, внизу, рядом с коркой – одна изюмина. Ой, нет, две.

А уж что там, в этом фондане, может быть, базилик – об этом мы и в страшном сне не слыхали. Мы больше по петрушке, ну или вот, допустим, укропу.

Но все это лирика. Все утекло и истаяло.

Теперь в супермаркет ходишь, как в музей. Все равно всё не посмотришь: положил в тележку Мону Лизу, туда же немного фасованного Ван Гога, рядом булькает маленький Гоген, но это только часть. Ах, мы уже устали, давай уже пойдем, всего не купишь!

Это точно: не купишь. Ванильное мороженое, шоколадное, двухслойное, шербет, фруктовый лед. А стаканчика с разноцветной помадкой-розочкой нет.

Где ты, Мисюсь? – спрашивал Чехов. Где счастье, где дом с мезонином, где все?

«Больше я уже не видел Волчаниновых», – так начинается прощальный абзац этого рассказа Антона Павловича.

Вот и я.

Больше я нигде не видел розочку-помадку на вафельном стаканчике за 20 копеек. И никогда уже не увижу.

Чехову еще повезло.

Но нам сейчас не до Чехова, мы едем в «Детский мир».

«Вставай, деточка: мы едем в “Детский мир”». О боже, папа-папа, единый в трех лицах: он и Бог-отец, он и Иисус, который превратит сейчас воду в вино (в какое вино? в газировку, в сладостно-колючий лимонад «Буратино», бьющий в нос), а хлеб – в пирожное-картошку. Неужели мы поедем в «Детский мир»?

…Станция «Сокольники». Это красная ветка. В стеклах сперва вдоль перрона замелькают дворцы, тоннели, потом мы выйдем на «Дзержинской» (тоже «так себе», и вы сейчас поймете, откуда взялось это «так себе»), и я опять подумаю: моя родная станция самая невзрачная.

Внутри на ней серая плитка, как в общественном туалете, бордюр по стене, внизу тоже невзрачный камень. Надземный павильон в детстве моем был ничего, но чего-то там не хватало. Потом я понял чего.

Недавно, в 2022-м, шел и увидел: все, что в надземной части было исконным, изначально придуманным, из платоновского мира идеальных вещей – всё восстановили.

На отступах-полутумбах фундамента (зачем они здесь? – думал я, когда учился в школе) поставили фигуры спортсменов (так вот для чего: и сразу эти тумбы-отступы заиграли), а на потолок уличной арки, когда уже должен толкнуть дверь, чтоб начать спуск (о, детский мир, о, «Детский мир», ты уже скоро), вернули стеклянное панно, пятиконечный витраж: гладкую алую звезду.

Господи, думалось мне, я полжизни живу рядом с самой невзрачной станцией (только Преображенка была еще хуже), а оказывается, я жил рядом с чудом.

Но «Детский мир» всегда был чудом. Он не менялся. Он царил. Он манил тебя имперским пальцем.

Толкнув те же двусторонне открывающиеся двери, ты оказывался во дворце.

«Куда пойдем, деточка?» Папа, ну неужели ты не понимаешь? Мы пойдем – к диафильмам. Благо они на первом этаже. Это на втором спал зимой и осенью, но зато пробуждался к концу лета отдел школьной формы. Нет, туда мы не пойдем. (Можно вообще никогда туда не ходить, папа?)

…Коричневые шерстяные платья, белый и черный фартуки (это для девочек). Синяя, как твои рассветные сны, школьная форма для мальчиков. Она потом залоснится на локтях, вытянется в коленях, а сейчас висит рядами, страшная и тоскливая: «Нет, не уйдешь».

Еще как уйду.

Мы на первом этаже. Мы уже далеко.

«Колобок». Категория: Сказки, рассказы; Студия: Диафильм; Год выпуска: 1964 (господи, я еще не родился, а этот диафильм уже был); Цветность: Цветной; Вид диафильма: Рисованный; Кадров: 32; Индекс: 08-3-571; Номер: Д-254-64; Автор: Русская народная сказка; Художник: Орлова Н.; Редактор: Кузнецова Г.

Папа, ты с ума сошел? Я что тебе, ребенок?

Разумеется, я такого папе сказать не мог. Но думал.

Впрочем, папа, кажется, пошутил.

Вот более по возрасту. «Мальчик-с-пальчик», «Дядя Фёдор, пес и кот» (или это было уже позже? когда я смотрел этот мультфильм по телевизору, а диапроектор уснул на антресолях, забытый и пыльный?), «Винни Пух», «Приключения Незнайки». Но лучше всех, конечно, «Калиф-аист» (его мы и купили однажды зимним субботним днем в «Детском мире»). Меня очень тревожил этот диафильм – мы еще вернемся к нему.

Продавщица наклоняется к тебе через прилавок. Не могу сказать, что она очень довольна. Нас много, она одна, да, мы это помним.

«А покажите, пожалуйста, вот эту коробочку».

Коробочку тебе открывать нельзя. («Вы заляпаете пленку! Ее можно держать только ребром пальцев!») Но зато можно прочесть. Потом.

«…Входит он на широкий двор, в ворота широкие растворенные. И видит диво дивное».

И ты видишь: лестница, устланная сукном, перила позолоченные. Золото, серебро, хрустали восточные, кость слоновая и мамонтовая.

Это уже диафильм «Аленький цветочек». Купец не к Чуду-Юду входил во дворец по этим лестницам, устланным сукном. Он в «Детский мир» входил. И рос аленький цветочек не где-то там, не в саду, не в лесу, не на пригорке зеленом, а тут, на первом этаже (почему-то не могу вспомнить отдел, неужели это был отдел писчебумажной продукции? канцелярских товаров? И тут школа нас караулит). Он рос там, где продаются диафильмы.

Но «Аленький цветочек» у нас уже есть.

«Ну возьмите ему, – говорит она («ему», то есть мне, как будто я не имею право голоса), – про кота-скорняка».

О, кот-скорняк. Я сначала думал, что он кот-сорняк. Растет под забором: пойдет налево – чертополох, пойдет направо – иван-чай. А потом – раз – и превратится в крапиву.

Этого кота из диафильма «Кот-скорняк», тоже купленного в «Детском мире» (господи, сколько было миров тогда: и детский, и новый), я очень любил. Мне нравилось, как там объяснялась извечная вражда кошки и собаки. Детям же всегда нужно светящееся, как белый луч, объяснение.

И вот на последнем кадре диафильма они уже бегут без шуб и сапог, просто как обычные пес и кошка.

…Как прекрасна жизнь, которую можно держать только ребром большого и указательного пальцев. Это даже не бабочка, не цветок. Это диафильм. Не кино еще, уже не картина. Это волшебный фонарь. Впрочем, я и не знал тогда, в детстве, что у диафильма еще было и такое название. А ведь он действительно был волшебным.

Погасить свет в комнате, направить луч проектора на белую стену (у нас на чертежную доску с белой простыней) – как будто войти в тот старый «Детский мир» (о дивный, прежний, ламповый), где тебя никогда уже не догонит школьная форма, хотя она там есть, на втором этаже: просто мы не будем туда, папа, никогда подниматься.

«Я не смогу вернуться в дом моего детства, в свой детский мир, и в тот “Детский мир”?» «Нет», – говорит продавщица в отделе, где есть диафильмы. И вдруг смотрит ласково.

У Фёдора Сологуба был рассказ про предтечу волшебного диафильма. «Свет и тени».

Там мальчик-гимназист, тоненький, не от мира сего, а потом и его мать, тоже тонкая, нервная, увлекаются составлением теневых фигурок на стене с помощью рук. И почти ускользают, уходят в этот странный беззвучный и двигающийся мир. (Мы уже вспоминали: согласно Платону, материальные объекты – это тени их идеальных сущностей.)

И Цветаева, юная, тоже об этом во второй своей книге писала. Она, кстати, так и называлась: «Волшебный фонарь». (Интересно, есть ли где-нибудь книга «Диафильм»?)

Диафильм – еще не движущийся мультфильм, но и не картинки в книжке, где всегда важнее текст. Диафильм – это промежуточное звено эволюции.

Вот кто-то пишет, интернетный, безымянный, хоть и указано «Екатерина, мама и бабушка»:

…Прелесть в том, что диафильмы – это целая история. Мы вешали в детской на стену экран, устанавливали проектор, дети ложились в постели, выключался свет, и… мама или папа читали, крутили ручку, обсуждали… Когда-то так было у нас, мы были маленькими, потом мы так же устраивали просмотры своим детям, сейчас уже внукам. А мультики – это в том числе способ занять ребенка, чтобы он не надоедал. Общения нет. Теперь дети еще и сами их загружают. Родители вообще ни при чем.

Может, вы и правы, Екатерина, мама и бабушка. Папа читал нам книги перед сном, но это всегда была немного игра не на равных: он видит картинку на соседней странице, мы – нет. А тут всё пополам, если хочешь, можешь ручку диапроектора покрутить. И вместе картинки все смотрят.

«Острых чувств» и «нужных мыслей» нам от Бога не дано, хотя это неправда. Именно тут и возникало родство, особая близость – такое никакой мультфильм не дает.

Папа, папа, пойдем опять в «Детский мир». Мы зайдем на второй этаж. Я куплю тебе новую школьную форму. Чтоб ты снова стал маленьким. Чтоб ты снова получил целую жизнь впереди. Я куплю тебе диафильм «Бессмертье».

…Кстати, чем успокоилось ваше сердце, продавщица Нелли Петровна? Стал скудеть ассортимент диафильмов, потом другие товары пошли, потом и вовсе ни до чего стало: лихие годы, темные времена? Ездили ли вы потом челночницей в Турцию? Привозили клеенчатые баулы с товаром, торговали на рынке?

Стоит Нелли Петровна под базарным навесом, вспоминает, как летал Незнайка на Луну. На Луне тоже ведь был неизвестный жителям Солнечного города капитализм. Пончик даже на соли разбогател. Но потом прогорел.

Об этом нам тоже рассказал один диафильм. Но мы-то думали, что нет такой Луны, нет такой возможности так бессовестно разбогатеть и потом так грустно разориться. Казалось, что «наш» диафильм будет вечным.

Мы ошиблись.

«Обидно было, – пишет еще одна жительница того, выключившегося как диапроектор, времени, – что надо было ждать, когда стемнеет. Однажды мать принесла диафильм “Трое из Простоквашино” [о, получается, я ошибся: была такая пленка], и я никак не могла дождаться, когда же наступит ночь. В начале девяностых отец привез из Польши видеомагнитофон, и мультики мы начали смотреть на видео. Так просмотр диафильмов сам по себе отошел на второй план».

Вот и съело тебя время, мой бедный волшебный фонарь.

Больше не занавесят стену или чертежную доску белой простыней, не раздастся тихое гудение проектора, не вспыхнет, как обещание уютной не расширяющейся в никуда Вселенной (нет, ну куда она может расширяться? Это же уму непредставимо), первая яркая картинка. Ничего не повторится. Вселенная расширяется, расширяется вечно, и мы должны с этим смириться.

…Ну а теперь о самом главном.

Я отчетливо помню (без всяких линз и мыслительных подзорных труб) только эту историю. Как однажды в роскошный дворец багдадского калифа зашел случайный бродячий торговец всякими разными заморскими диковинками. В его коробе было много чудесного. Но в коробе этом, на свою беду, калиф обнаружил всего лишь одну заинтересовавшую его коробочку с черным порошком и древним пергаментом. Он купил эту коробочку (о чем неоднократно пожалел) и решил узнать, что же ему хочет нашептать древний пергамент. Некий знаток разных языков расшифровал ему это письмо и непредусмотрительно сообщил: тот, кто понюхает порошок и три раза произнесет волшебное слово «мутабор», тот сразу сможет превратиться в любое животное, какое захочет, а также научится понимать язык зверей и птиц. Потому что «мутабор» – это и есть по латыни «изменюсь, поменяюсь».

После чего калиф и обрел свой персональный диафильмный ад.

Не будем загадывать, чтоб диафильмы вернулись. Не будем говорить «мутабор».

И все же…

Снег падает, лепестки яблонь летят, трава прорастает и желтеет, жизнь идет и уходит. Жизнь-жизнь, где мои диафильмы? Где художник Орлова Н. и редактор Кузнецова Г.? Где этот фаустовский остановленный кадр? Вечный и яркий. Подсвеченный белым лучом прожектора. Как будто это луч рождения или надежды.