Стены утешают, не обманывая. Был такой волшебный проход между домами в Москве, недалеко от Старосадского. Там все стены были исписаны стихами. Бродский, Маяковский, БГ. Я неслучайно сказал «был волшебный» – сейчас уже всё замазали. Уснули под свежей краской Иосиф Александрович, Владимир Владимирович и Борис Борисович. Но больше всего мне нравится на стенах Шекспир.

«Уж если ты разлюбишь, так теперь!» Прочитал – и масштаб драмы тебе явлен. Только сжимал молодой мальчик (мне теперь все моложе двадцати пяти – мальчики) свою любимую девочку в объятиях, а она уже с другим: нашла поумней, посмешней, побогаче. Выбежал мальчик в шум города, бросил свое затянутое в узкие джинсы и модный свитер тело в улицу, написал в отчаянии на стене вслед за Шекспиром Маяковского: «Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас». Заплакал, побежал дальше. Мальчика ужасно жаль. Но ее не вернуть. Ей сегодня укусила безымянный палец ахматовская оса, в три часа, в среду. У нее теперь другой сероглазый король.

Кстати, о девочках.

Девичьи послания более корявы: они предпочитают стихи собственного сочинения. «Когда б я знала, что ты любишь не меня, / Я б никогда с тобою бы не спа́ла». Ударение в последнем слове тут по-простонародному, не по правилам, но какая орфоэпия, когда сердце разбито. Ну и две частицы «б» в главном предложении тоже свидетельствуют о неподдельном лирическом чувстве.

Писали на других уже стенах и мои стихи.

…Шел я однажды по Старой Басманной, вдруг вижу – связный текст. Обрадовался, подхожу поближе – батюшки святы, это же мое четверостишие.

Не буду скрывать, такие вещи приятны. Весь я не умру, думаешь, душа в заветной лире убежит. Далее по тексту. Но когда я стал находить свои четверостишия все ближе и ближе к дому, приятного стало мало. Значит, пишущий знает мой маршрут. Было время, когда я всерьез опасался увидеть что-то из мной сочиненного на соседнем уже доме. Но бог миловал: неизвестный мне поклонник меня разлюбил. Пишет, наверное, что-нибудь из Верочки Полозковой.

Но самым поразительным было, конечно, найти однажды на городской стене стихотворение Беллы Ахмадулиной. Я не уверен, что ее сейчас молодые читающие люди знают (ну если только ее растиражированное в «Иронии судьбы» про звучащие шаги уходящих друзей, этого нельзя не знать). Но однажды зимним днем я прочитал на оштукатуренной голубой штукатуркой стене на Покровке следующее:

Это очень раннее стихотворение, здесь ахмадулинское «мне много лет» – кокетство. Ей тогда было не более двадцати пяти. Почему это написала какая-то девушка на февральской стене 2018 года, каким подтаявшим внутри счастьем она хотела поделиться с равнодушными прохожими? Загадка. Но стихи висели на стене и смеялись от преизбытка молодых сил, пока их не замазал белой краской мрачный дворник.

Весь город в этих прорехах. Чужие шепоты, чужие признания, чужие крики.

Жизнь – это моя попытка сделать тебя счастливой.

Через день идешь – уже приписка, другой рукой:

Жизнь – это моя неудачная попытка сделать тебя счастливой.

Поэзия сегодня – это не то, что можно прочесть в книгах. Поэзия – это то, что сегодня пишут на стенах. Когда-то футуристы мечтали, чтобы поэзия вышла на улицы. Ну так вот она и вышла. Лови ее быстрей, скоро ее снова не будет. Стены утешают, не обманывая. Вот, например, в Воронеже прочитал:

Нестоличные города иногда интересней в этом смысле, чем Москва. Литературоцентричней, что ли. Питер шепчет ироническое, не всегда печатное. Но мы сфотографируем на телефон только приличное. Что-нибудь из Есенина.

Если бы я хоть раз сам решился написать что-то на стенах (а я никогда этого не делал: я сталкер, искатель, а не райтер), я написал бы одно стихотворение известного поэта-концептуалиста Всеволода Некрасова, ныне покойного. Оно состоит всего из двух слов: слова «свобода» и глагольной связки «есть». Когда ты читаешь это странное стихотворение вслух, ты понимаешь, почему слова «свобода» и «есть» тут повторяются именно столько раз, сколько повторяются. Начав это перечисление, вы сами поставите точку, когда в ваших легких закончится воздух. Кончается воздух – кончается и свобода.

По-моему, на стене это смотрелось бы отлично.