Влюбленные смотрят друг другу в глаза, но не видят тебя,

а видят куски мешковины и куклу из тряпок.

– Посмотри на меня! – Я совсем не твоя судьба,

я товарищ тебе, твой любовник, цветок и собака.

…Кстати, о собаке. Когда я ложусь спать и выключаю свет,

она стоит внизу у кровати, там, в темноте,

и терпеливо ждет, когда я ей дам команду: – Иди сюда.

(Она очень воспитанная собака.)

И вот я говорю: иди ко мне! – и она начинает прыгать,

прыгать, как оглашенная,

цепляясь передними лапами за кровать, вытягивая морду,

подрагивая невидимыми миру ушами,

карабкаясь и срываясь.

Она так отчаянно хочет выбраться ко мне из этого мрака,

так хочет забраться сюда, под защиту, в привычную жизнь, на подушку, в родное тепло,

что мне вдруг начинает казаться, что это другой мрак

и другие прыжки…

Как будто я зову ее из тьмы, она прыгает, прыгает

и когда-нибудь не допрыгнет.

1.

Пасха. Буддийский божок сидит на порожке —

попой ко мне, мордой к балкону

(весь обласканный солнцем, с хвостиком посередке),

буркает на прохожих, заливается периодическим басом.

– Ну что, – говорю, – Барабашка, не веришь в нашего бога?

Обернулся божок, улыбается, не отвечает.

2.

А ведь раньше было не так: вот уж любили друг друга —

так это любили,

ссали на место, бегали друг за другом,

я с мокрой тряпкой – за ней, а она – от меня

и по кругу,

забивалась черным комком под трубу в туалете,

закрывала глаза, утыкалась мордою в угол,

и, как цуцик, дрожала и была так тлетворно – моя.

А бежать было некуда: был я один на свете,

круглый как бог и безжалостный как земля.

И так все это было по-пахански, по-лагерному, скучно,

невыносимо,

что однажды она приползла ко мне утром

(четырехмесячная), после очередных побоищ,

вскарабкалась мне на грудь,

легла и заснула,

и такая тоска воцарилась,

что я только смотрел брезгливо

на нежный ее звериный затылок,

на поникшие уши ее, на пахучий детский висок —

и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ – НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

…А когда мы очнулись – уже наступила весна,

и мы спали обнявшись, как две разноцветные гусеницы,

и сквозь наши горячие руки

бил любви равнодушный ток.

3.

Вот и мы… Как устанем мы оба и ты скажешь мне

«уходи»,

соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,

миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,

и вползу попрощаться с тобой,

и – усну на твоей груди…

Но уже на будущий год – я проснусь равнодушной

кошкой.

4.

Потому что любовь прохладна. – И никакая она

не твоя,

да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным

и душным,

ведь горячей – бывает шкурка, твой живот и моя рука,

а любовь, что меж нами течет, как изнанка цветка, —

равнодушна.

5.

Даже страшно подумать, что я,

тут живущий который год,

ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —

а цветок открывает утром свой большой темно-розовый

рот,

ну а там темно-синий огонь – непогашенный —

полыхает

и не гаснет… За этот измятый на солнечном ветре огонь

ты отдашь постепенно – и тело, и ум, и ладонь

с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,

но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

6.

Вот и мне безразлично… Ни с женским душным

пупком,

ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,

ни с собакой (ударишь ее, а она – уже лижет, любя)…

– Я хочу быть солнцем косым, и прохладным ветром,

и цветком – распускающимся без меня.

7.

Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,

перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —

растрепавшейся буквой на кончике языка,

чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить

не хотел.

8.

Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет

(сколько есть их) вперед, улыбающийся и безоружный,

я смотрел и буду смотреть в равнодушный трепещущий

свет,

ни круглей, ни румяней

которого нет – и не нужно.

9.

Но тогда – отчего мне так жаль – что во тьму,

потоптавшись, пойдет

недолюбленный мной

этот шелест и трепет и пыл:

эта грубая женская жизнь, этот твердый мальчишеский

рот

и скулящий комок темноты, что я на руки брать

не любил…

10.

– Оттого, мой хороший, и жаль,

что в конце бесконечного лета

(а сейчас я с тобой говорю – у кровати —

из тьмы и огня)

ты был круглым солнцем моим, и моим беспощадным

ветром,

и единственным страшным цветком, раскрывавшимся —

для меня.